– Чтобы собака поняла твои команды, приходится лаять, уподобляясь ей же.
Я опешила от такой наглости. Мы останавливаемся.
– По-твоему – я – скотина?
– Нет. Но ты должна быть предусмотрительна, проникаясь жалостью к преступникам.
– Преступнику. –делаю акцент на единственном числе. – И, нет, я тебя не жалею.
– Врешь. Все жалеют.
– Зачем мне тебя жалеть?
Тыкаю пальцем в его больную руку, не найдя ничего лучше. Вздох. Амур бросает предостерегающий взгляд.
Возможно, идея была не из лучших, но она сработала.
Мою маленькую победу выдаёт легкая тень улыбки на синеватых губах Амура.
– Разве я бы стала тыкать в больную руку, если бы жалела?
– Нет, не стала бы.
Амур задумчив. Аккуратное прикосновение его пальцев к моим заставляет сердце забиться быстрее. Он берёт меня за руку ненавязчиво и аккуратно. Не двигаюсь, чтобы не спугнуть его. Зеленые глаза пристально вглядываются в мое лицо, когда Разумовский наклонился ближе и едва слышно шепчет на ухо, обдавая шею горячим дыханием:
– Поверь мне, это не то, чего ты хочешь.
***
«Погода стремительно ухудшалась. Палатка трещала по швам, палки то и дело падали, задевая то Катуня, то Идэр. В какой-то момент Нахимов принял решение стоять и держать ткань вместо подпорки. Края полога то и дело поднимал ветер, тогда косой дождь добирался до всех. Амуром было принято решение выставить одногго из своих Смертников за дверь. Как плохой хозяин, он выгнал одного из своих псов. Самого мелкого и агрессивного. После нескольких часов блужданий Хастах нашел полуразрушенный храм в полутора километрах от нашего лагеря. Было принято единогласное решение – добраться до заброшенной церкви до того, как разойдется буря. И мы почти успели. Вымокшие до нитки, уставшие и голодные, у нас оказалось ещё много работы.»
Откладываю дневник в сторону. Страницы размокли и слова расползаются по бумаге. Осматриваюсь по сторонам, обнимая себя за плечи. Черные стены блестят от влаги. Языки пламени пляшут среди затемнённых ниш и изображений, выбитых в камне. Вот рыжий свет дрожит в глазах женщины с короной из костей. Её кошачьи зрачки устремлены на западный вход, охваченный огнём. Левее, между валунами с наброшенной на них сырой одеждой, семь фигур. Гнев, среди поля брани, в алом костюме и с мечом в руках. Гордыня на троне с золотым кубком в черных, когтистых руках. Алчность, в пещере среди самоцветов. Похоть среди обнаженных мужчин и женщин. Зависть, закованная в цепи. Чревоугодие за столом, полном еды. Уныние, оплакивающее мертвецов, наброшенных друг на друга, как мусор. Мы разожгли четыре костра – по одному у двери в заброшенный храм.
Незваные гости не смогут пробраться незамеченными – настоял Амур и я, как дурочка, согласилась.
Кто же знал, что будет так душно?
Волосы прилипли ко лбу. Когда по спине побежал ручей, пришлось снять рубашку и сменить её на один из корсетов, любезно предложенных Невой. Звук дождя не успокаивает. Эхо тяжелых шагов сплетается со звоном разбивающихся капель, а в голове словно заело – смех. Безумный и дикий.
Своды потолка расписаны десятками изображений. Они перетекают из одного в другое, объединённые лишь Грехами и Смертью.
Мама бы точно не одобрила того, чем я сейчас занимаюсь.
Я промываю пальцы водой из фляжки и сажусь на колени. Катунь приободряюще хлопает меня по спине. Разумовский сделал первый надрез без моего участия. Погрузив руки по самые локти в кровавое месиво, я прикидываю на месте ли все органы. Сдерживаю очередной приступ тошноты из-за сладковатого запаха гнили.
Тушка не должна была начать разлагаться так скоро.
Меня переполняет ужас от одного только осознания того факта, где сейчас мои руки, но я всячески стараюсь отогнать эти мысли подальше.
Пускай я не врач, но о телах знаю всяко побольше кучки средневековых балбесов. Да и четыре года сестринского дела в колледже не прошли даром. Не то чтобы эти знания мне пригодились хоть раз после окончания обучения. Разве что – сегодня.
Здесь, если мне не изменяет память, должна была быть печень. Она пару раз болела после пьянок с друзьями. Пальцы увязают в жидкой каше с комками свернувшейся крови. Внутренности будто сварились в теле. Амур, сидящий поблизости бледен, но с интересом следит за моими действиями. Маска из ткани постоянно сползает, лишний раз отвлекая. Стивер делает зарисовки трупа в своем блокноте.
– У него почти все потроха разъехались. – из-за импровизированного средства защиты слова звучат зловеще приглушенно. Стивер натягивает мне маску на уши.
– Это мы и так видим. – недовольно буркает Идэр, держащаяся на приличном расстояния от процессии. Я запускаю руку глубже в брюшину и натыкаюсь на кишечник, наощупь напоминающий вареного кальмара. Будто мягкая резина. Меня вновь начинает подташнивать.
– Кишечник цел. – констатирую я, стараясь ощупывать его как можно более аккуратно.
Только буквального дерьма мне не хватало.
Амур с детским восторгом кивает, будто копошится в теле безумного мужчины вместе со мной. Не сдерживаюсь и бросаю на него недовольный взгляд.
– Хочешь присоединиться?
– О, нет, я не хочу портить аппетит.
– Тебе понравится. – желчно парирую я, ощупывая двенадцатиперстную кишку, тонущую в слизи и крови. засовываю пальцы глубже, в поисках поджелудочной. Цепляюсь за что-то и осознаю, что рука застряла. Кажется, кольцо зацепилось за ребра. Кровь шумит в ушах от всепоглощающего ужаса. Резко дергаю правую кисть на себя, от чего, в след за ней, на меня вылетает множество бордовых ошметков. Куски плоти стекают по плечам и лицу, разнося отвратительный запах повсюду. Еле сдерживаюсь, чтобы не разрыдаться.
– О, нет, мне не понравится. – ядовито бросает Амур, поднимаясь. Я не шевелюсь, ощущая склизкую субстанцию на лбу и щеке. Все тело содрогается от переполняющего меня отвращения. Меня тошнит, но я героически подавляю рвотные позывы. Один за другим. Разумовский садится возле меня, буквально вырывая лоскут ткани из рук Стивера и аккуратно снимает с меня пропитанную внутренностями маску. Обессиленно опускаю руки, заляпанные остатками потрохов. Амур улыбается, стирая кровь с моего лица платком из нагрудного кармана своего пальто.
Как же я хочу ему врезать.
Собираю остатки своего достоинства в кучку и выдаю ровным голосом:
– Не думаю, что это заразно. Во всяком случае, не воздушно-капельно. Не как простуда и лихорадка. – рука Амура, крепко сжимающая ткань, замирает, когда до него доходит смысл моих слов. Его глаза расширяются от ужаса, проступившего на изможденном лице. Впервые вижу его таким. С трудом сглатываю ком, вдыхая запах разложения. К глазам поступают слёзы.
– Вероятнее всего, заражение происходит через кровь.
***
Хастах запер меня в небольшом помещении. Не знаю, чем служил этот клоповник, когда храм принимал верующих, но сейчас эта каморка напоминает гроб. Я не сопротивлялась, смело шагая в темноту, сжимая толстую свечу в руках. Моё мужество закончилось, когда дверь захлопнулась за спиной. Через час я уже разбила руки в кровь, колотя стены. Мольбы выпустить очень скоро сменились истерикой. Оставив свечу посередине, забиваюсь в угол. Слёзы стекают по щекам, пока сердце норовит выскочить из груди.
Я не хочу умирать.
Я не хочу…
Не знаю, сколько времени прошло, но кажется, что целая вечность.
Жизнь не пронеслась перед глазами чередой стоп-кадров. Я старалась вспомнить хоть что-то, но обрывки важных воспоминаний ускользали сквозь пальцы, в отличии от ненужного хлама, заполняющего голову.
Вот я сижу в школе и оттираю жвачку с брюк на коленке. Какой-то уникум прилепил её под парту и я, конечно же, в неё вляпалась.
А тут я на семейном застолье, когда родители ещё не развелись. Дед называет меня позорищем за то, что я не понимаю время по часам. Мне восемь и тогда я ещё не знала, что слышу это слово в своей адрес не в последний раз. Не знала, что «позорище» станет нарицательным к моему имени.