****
Три дня Глеб не показывался в Логове. Избегал Алекса. Кажется, Глеб боялся всего и сразу.
Что Алекс связан со смертью Евы.
Что ему, Глебу, Ева все это время просто мерещилась (в призраков верилось с трудом, в отличие от «глюков»).
Что «менталочка» в худшем состоянии, чем казалось.
Что Алекс узнает об этом и отстранится.
Наверное, последнего Глеб боялся больше всего. Может, потому, что до Алекса друзей у него не было. Это был стыдный страх. Детский. Жалкий. Неужели презрение в глазах Алекса может быть страшнее, чем, например, тот факт, что твой друг — убийца?
Нет, обрывал себя Глеб, нельзя так говорить. Алекс — не убийца. Это был несчастный случай. У деда на чердаке хранилась целая пачка газет за последние годы, и Глеб без труда отыскал там несколько статей про Еву. Везде говорилось, что она пошла пьяная в лес и утонула на болотах.
Сама. Кому как ни Глебу знать, что с местными болотами шутки плохи?
Надгробие оплатил отец Алекса, Князев-старший. Хозяин. Он же дал комментарий местной газете (кто вообще ее выписывал, кроме деда?). Уверял, что Ева — «хорошая девочка», что ему ее жаль. Стал бы Князев-старший так говорить, если бы она погибла по вине Алекса?
Глеб хотел верить, что не стал бы.
Но тревога не давала покоя. Заставляла сердце биться быстрее, утомительно стучать невидимыми молоточками в висках. Тук-тук-тук — вдруг Алекс убил — тук-тук-тук — вдруг Глеб правда видит призраков — тук-тук-тук — вдруг на самом деле это не магия, а обычная болезнь — тук-тук-тук — вдруг по Глебу «психушка плачет», как сказал однажды отец — тук-тук-тук.
Дед несколько раз предлагал поговорить. Но Глеб отказывался. Дед не любил Алекса. Значит, вряд ли скажет про него что-то хорошее. Насчет призраков все было еще сложнее. Глеб так привык думать, что дед — да и он сам тоже — просто не в себе. Это была неприятная, но все-таки привычная, родная реальность. Что, если Глеб ошибался, и на самом деле они с дедом правда знающие?
Пожалуй, сейчас он меньше всего был готов получить сову из Хогвартса и услышать «ты волшебник, Гарри». Признать, что то, во что ты верил годами, — чушь, оказалось сложнее, чем Глебу думалось.
Нет, единственный способ прийти в себя — взять тревогу измором.
Три дня подряд Глеб не давал себе остаться наедине с собственными мыслями. Делал зарядку, отжимался, бегал, а еще слушал музыку, слушал, слушал, слушал, до головной боли, до перегревшейся Nokia, до звона в ушах. Жаль, гитары не было под рукой. Своя музыка помогла бы еще лучше, чем чужая.
В кровать Глеб не ложился, а падал. Ни снов, ни кошмаров про черное пятно, ни «глюков». Глеб говорил себе, что это хорошо. Раз он больше не видит Еву, значит, постепенно приходит в себя. И скоро сможет увидеться с Алексом.
И все у них будет по-прежнему.
Но на четвертый день, когда Глеб почти решился пойти в Логово, по центральной дороге Нойдалы зарычали внедорожники — сразу пять.
— Царек приехал, — объяснил дед.
— Имеет право, — заметил Глеб.
Дед сверкнул глазами:
— А ты хоть знаешь, зачем он приехал? Скупить тут все дома, сравнять с землей и устроить царство-государство имени себя. Охотиться, убивать и… — Иван Павлович осекся.
Глеб не решился попросить продолжить. Но слова деда не шли из головы. До конца недели Глеб тайком наблюдал за Алексом и его отцом. Это было не сложно: рядом с Крепостью росли разлапистые ели, а за ними — заброшенная изба. Сквозь потемневшее кружево занавесок Глеб видел, как Князев-старший с сыном уезжали — видно, на охоту — и возвращались с убитыми утками и тетеревами, как спорили у ворот, как хлопали дверьми друг перед другом.
Отец Алекса был как из рекламы жевательной резинки. Сверкал неестественной белизной зубов, улыбался широко, подчеркнуто красиво — будто перед зеркалом репетировал — спину держал прямо, бронзовел ровным, не северным, загаром.
Алекс был на него не похож. Особенно сейчас. С каждым днем он выглядел все худее и растрепаннее, будто кто-то необратимо выпивает из него жизненные силы капля за каплей.
К концу недели Глеб не выдержал.
Решил — хотя верное слово тут не решил, а решился — повидаться с Алексом.