По дороге домой он понял, что злится. На себя, конечно. Алекс вел себя так отстраненно. Как будто они незнакомы. Вдруг Глеб все испортил? Что, если Алекс решил положить дружбе конец? Сложно его было в этом винить: Глеб исчез без объяснений на целую неделю.
А потом зачем-то начал рассказывать про юрфак за обедом. Идиот.
Глеб зашел в дедов дом, захлопнул дверь в свою комнату и прислонился к лбом разгоряченному жарой дереву. А потом услышал его. Голос. Знакомый голос.
— Ты всегда такой король драмы?
Глеб обернулся. Ева стояла у окна как ни в чем не бывало.
— Как ты?..
— Как я что? Как вошла? Или как поняла, что ты король драмы? — приподняла брови Ева.
— Ты же…
— Мертва? И что? Где написано, что покойникам нельзя ходить в гости? — Ева забралась на кровать прямо в кроссовках, совсем как в американских сериалах, — Это вообще-то дискриминация по признаку смерти.
Мертвой она не казалась. Совсем. Румянец на щеках, тушь, густо подведенные веки, сережки-крылья. Солнце, делающее ее карие светлее и ярче. Никакой иномирной бледности или полупрозрачности. В «Сверхъестественном» призраки выглядели иначе. В мамином любимом «Приведении» тоже.
— Я сошел с ума, — прошептал Глеб. Впрочем, разве это новость? Просто в Нойдале, очевидно, глюки были ярче и живее.
— Ты не псих. Ты — волшебник, Гарри, — хмыкнула Ева.
— Что ты тут делаешь? — спросил Глеб.
Ева вдруг стала серьезной:
— Ты меня коснулся. Тогда, у автобуса. Так что у нас теперь что-то вроде связи.
Черт. Черт, черт, черт.
— То есть, — Глеб опустил глаза, — Если я подумаю — чисто случайно, разумеется — о тебе в душе, то…
— О да, я немедленно появлюсь. Так что на всякий случай мойся в трусах, герой. А то мало ли, — она посмотрела на Глеба и расхохоталась, — Да ладно, расслабься, я пошутила. Нет у нас никакой связи. Ну то есть, есть, но другая.
— Что значит другая?
Ева встала, подошла к Глебу, заглянула в глаза:
— Когда ты думаешь обо мне, как сейчас, я чувствую, — сказала она негромко, — Это что-то вроде звонка. Но ответить или нет — решаю я.
— Сегодня, значит, решила, что я достоин встречи? Класс, — хмыкнул Глеб, — Алексу ты тоже являешься?
Ева помрачнела и сделала шаг назад:
— Нет. Зачем мне являться лицемерному гандону?
— Лицемерный гандон и галлюцинация. Вы стоите друг друга, — вырвалось у Глеба.
Они помолчали.
— Почему ты назвала Алекса гандоном? — спросил наконец Глеб.
Ева улыбнулась как ни в чем не бывало:
— Вообще я пришла не для того, чтобы обсуждать Алекса.
— А зачем же?
— Хочу пригласить тебя на праздник. Сегодня вечером годовщина моей смерти. Что-то вроде дня рождения, только для призраков.
— Как вообще такое празднуют?
Ева пожала плечами:
— Понятия не имею. Это мой первый раз.
— С чего ты вдруг такая добрая? В нашу последнюю встречу ты, кажется, не была рада меня видеть.
Ева подмигнула:
— Может, я наблюдала за тобой, и ты мне понравился. А, может, я просто тебя использую. Черт их поймет, этих мертвых девчонок, да?
****
Багровый, алый, пунцовый, рубиновый, кирпичный — Глеб никогда не видел столько оттенков красного. Небеса над его головой пылали. Облака были тяжелые, темные, будто ватные горы, пропитанные кровью. К накаленному добела солнцу тянулись черные кроны деревьев.
— Все-таки пришел?
Глеб обернулся. Ева стояла среди алеющих закатным солнцем надгробий и улыбалась. Кладбище — подходящее место для праздника в честь годовщины смерти.
— Что, даже не спросишь, как давно мне 17 и почему так холодна моя кожа? — спросила Ева, помогая раскладывать принесенный Глебом плед рядом со своей могилой.
— А должен?
— Ну я бы на твоем месте поинтересовалась. Вдруг я собираюсь тебя съесть. Или что-нибудь похуже, — Ева посмотрела на Глеба и рассмеялась, — Видел бы ты свое лицо, герой. Что ты нам принес? — она заглянула в корзину, — Ого, калитки, ягоды, а это что, компот?
— Ягодная настойка. Крепкая, — улыбнулся Глеб.