В сне не-сне Глеб вдруг снова стал семилетним мальчиком, а вокруг него утробно выли болота, смеялись человеческим голосом, хватали за руки и за ноги и тянули вниз, вниз, вниз. Кажется, Глеб звал на помощь. Но никто не откликался.
А потом он вдруг снова стал семнадцатилетним. Под ногами чернел дымящейся пепел, и Глеб почему-то точно знал, что тут когда-то стоял дедов дом. Но ни избы, ни Ивана Павловича, ни Черандака, ни яблоневого сада, ни самой Нойдалы, ни даже леса вокруг — ничего больше не было, кроме Крепости Князева-старшего.
Крепость росла прямо на глазах, краснела кирпичными боками Логова и центрального дома, хищно блестела крышами, тянулась к самому небу, впивалась корнями-трубами в землю. Чем больше она становилась, тем слабее чувствовал себя Глеб. Будто его выпивали капля за каплей.
Утром Глеб не проснулся, а выпрыгнул из сна. Вскочил с кровати, стукнулся коленом о тумбочку, упал на пол и так и остался лежать. Кто-то заскулил странным, высоким голосом, и Глеб не сразу понял, что это был он сам.
Наверное, со стороны это выглядело по-детски глупо. По крайней мере, когда дед — сонный, в халате, завязанном кое-как — зашел в комнату, Глебу стало стыдно. Что за дурацкая истерика, сказал бы отец.
— Чего надо, — вышло грубо, но дед сегодня особенно раздражал. Наверное, потому, что увидел то, чего видеть не должен был.
Иван Павлович не обиделся. Не разозлился, не принялся ворчать «как ты смеешь так говорить со старшими», как сделал бы отец, не скривился, не прочитал лекцию о том, что надо быть мужчиной, нет. Просто сказал тихо:
— Может, хочешь о чем-нибудь поговорить? О чем угодно. Вот увидишь, полегчает.
Глеб знал, что дед прав. И, кажется, впервые за все это время он был готов поговорить с Иваном Павловичем. Но не мог. Раз пообещал Еве молчать — значит, надо молчать. По крайней мере, пока она не покажет то, что собиралась.
— У меня все хорошо, правда, — выдавил Глеб.
Дед вздохнул:
— Зря ты, Глеб, впутываешься в чужие дела. Мы не детективы. Мы проводники. Контролеры в поезде на тот свет. Наша задача — убедиться, что душа готова найти покой. А не помогать мертвецам сводить счеты.
Он говорил об этом так буднично, словно рассуждал, какой суп сварить на ужин.
— С чего ты взял, что я кому-то помогаю? — соврал Глеб.
Глаза деда сверкнули голубым огнем:
— Первое правило для таких как мы. Живые с покойниками дружбу не водят. И в сердце мертвых не пускают.
****
Когда за окном стемнело, Глеб пожелал деду спокойной ночи и притворился, что лег спать. Дождался, пока Иван Павлович заснет, пробрался на кухню, взял нож и выскользнул наружу.
Стоило Глебу оказаться у леса, он снова ощутил ее. Невидимую стену между собой и сосновой мглой. А потом увидел Еву. Она стояла на опушке. В свете Луны кожа Евы казалась голубоватой, будто она — не человек, а существо из другого мира.
Впрочем, кто сказал, что это не так? Теперь Глеб был готов поверить, кажется, во что угодно.
— Боишься, герой? — спросила Ева.
— Нет, — соврал Глеб. Пальцы сжали рукоять ножа.
Ева молча усмехнулась и пошла по лесной дороге. Глеб выдохнул и сделал шаг вперед. Надо просто идти. Идти и не думать, куда. И считать, считать пока не успокоишься.
Раз, два, три — лес перешептывался, дышал в лицо сладкой гнилью болота — четыре, пять, шесть — лес окружил со всех сторон, утопил в ультрамариновой темноте, ставил подножки корнями, шипел под ногами песком дороги — семь, восемь, девять — горло сжало.
— Посмотри на меня, — Ева прикоснулась к щеке, — Все хорошо, ясно?
Дышать, дышать, тяжело дышать!
— Не….могу….назад…надо….назад… — просипел Глеб. Нож выпал из дрожащих пальцев, сверкнул и исчез в темноте.
— Нет! Не смотри на лес, смотри только на меня, понял? — глаза Евы вспыхнули янтарным огнем в темноте.
Наверное, в нормальной ситуации Глебу стоило испугаться. Но разве было хоть что-то нормальное в ночном походе в лес в компании призрака?
— Ты сможешь, герой, — Ева взяла Глеба за руку. Ее пальцы оказались успокаивающе теплыми, совсем как у живых.
— Подними нож, — приказала она, и Глеб подчинился.
— Идем, — сказала Ева, и он пошел.