— Не боишься? — карие глаза сверкнули.
— Тебя? — приподнял брови Глеб.
— Автобус сломался, — пожала плечами девушка, — Может, это знак? Вселенная хочет, чтобы ты уехал отсюда, а, герой?
Герой. Звучало до того нелепо, что Глеб рассмеялся. Девушка улыбнулась.
— Я Глеб, кстати.
— Ева.
— Слушай, не знаешь случайно номера местного такси или… — Глеб осекся.
Ну какое такси, что он несет? Это же Нойдала, не Москва.
Съездил погостить к деду, называется. Если бы Глеб был нормальным, если бы здесь, в Нойдале, у него не было бы дела, важного дела, он бы, может, был сейчас вместо Ленобласти с отцом и мачехой в Сочи. Или матерью и отчимом в Анапе. Купался бы, загорал, отмечал золотую медаль и поступление на юридический.
Но Глеб — какой угодно, только не нормальный. Это не поза, не фигура речи, не «подростковый драматизм», как говорил отец, нет, это факт.
— Вот это мы попали, да? — Глеб замер. Где Ева?
Ее не оказалось ни за автобусом, ни с пассажирами. Исчезла. Растворилась. Или…
Висок неприятно запульсировал от боли. Сердце забилось больно и быстро, так, что дыхание перехватило, а перед глазами начали вспыхивать алые точки. На мгновение и лес, и дорога, и пассажиры — все исчезло.
— Почему у всех дети как дети, а наш сын — псих?! — загремел голос отца в голове.
Нет. Нет, пожалуйста, только не это. Не могло же снова начаться? После стольких лет, после лекарств и терапевтов — не могло, правда? Псих, псих, псих, шипел на ухо кто-то невидимый, ты просто обычный псих, зря ты приехал в Нойдалу.
Нет, сказал себе Глеб. Ева не могла ему почудиться как те, другие.
В темной придорожной пыли что-то тускло сверкнуло. Глеб наклонился. Это была сережка, одно из двух черных крыльев. Видения — или «глюки» — никаких следов своего присутствия не оставляли. Значит, Ева была настоящей. Глеб выдохнул и повертел в пальцах находку. Кое-где черный лак облупился, металл проржавел, а сама сережка казалась старой и грязной.
Странно. В ухе Евы она смотрелась иначе. Как будто новее. Глеб сунул сережку в карман кожаной куртки.
Стук копыт, лошадиное фырканье: у автобуса показалась телега, запряженная серым конем в яблоках. Старик, державший удила, казался смутно знакомым. Пассажиры автобуса затихли и встали кучнее, плечом к плечу, будто увидели зверя. А потом наперебой принялись здороваться:
— Иван Палыч, ну надо же, какая встреча.
Иван Палыч. Ну конечно.
Глеб оглядел старика. От прежнего деда в нем почти ничего не осталось. Десять лет назад, когда они виделись в последний раз, Иван Павлович был крепче и моложе, а теперь схуднул и посерел. Только глаза остались прежними. Ярко-голубыми, не глаза — а ткань новых джинсов.
— Залезай, Hahlakaz pä, — кивнул дед буднично, словно они только вчера расстались.
Hahlakaz pä. Полузабытое детское прозвище, в переводе с вепсского — что-то вроде «Лохматая голова». Глеба передернуло. Почему дед ведет себя так, будто они все еще лучшие друзья?
Когда Глеб подошел к телеге, конь зафыркал и забил копытом.
— Не волнуйся, Черандак просто мертвяков боится, — сверкнул голубыми глазами дед.
— При чем тут мертвяки? — Глебу стало не по себе. Дед, кажется, куда больший псих, чем думали отец с матерью.
Иван Павлович засмеялся:
— Да все, Hahlakaz pä, кто себя не знает да от себя бежит, ходячие покойники.
— Я уже давно не Hahlakaz pä, — вышло резче, чем Глеб рассчитывал.
Ему было не по себе. Глеб слышал шепотки, видел, как начали переглядываться между собой пассажиры автобуса, как посерели их лица. От страха? От злости? От всего сразу? Может быть. Никто из них не попросился поехать с ним в Нойдалу. Хотя места в телеге было полно.
Пассажиры стояли плечом к плечу и молча наблюдали. Словно ждали, когда же Иван Павлович наконец уберется восвояси.
И Глеб вместе с ним заодно.
****
— Почему тебя боятся? — телега отъехала от автобуса достаточно далеко, так что Глеб не боялся, что его услышат.