И Глеб с Евой побежали.
Задыхались сосновой мглой, хватались за ноющий от боли бок — один на двоих — спотыкались, падали, прямо на разбитые колени, всхлипывали, вставали и снова бежали, бежали, бежали. Глеб уже не понимал, где он — а где Ева, где его мысли, а где — ее, казалось, они стали одним существом, воющим, трясущемся, смутно похожим на человека.
Лес ухал, шипел, хохотал. Хрустел сломанными ветками, кричал голосом Князева-старшего:
— Далеко не убежишь!
На болота, надо на болота, никто не знает их лучше Евы, там ее не найдут, не тронут, не догонят. Нет, нет, нет, только не болота, только не они, кричал Глеб, пожалуйста, что угодно, только…
Поздно: Ева бросилась к трясине, нет, не Ева — они, они вдвоем, надо только сосредоточиться, прыгать с одного мшистого островка на другой, как учил отец — в памяти вспыхнуло лицо егеря — надо просто…
Выстрел.
Глеб с Евой замерли, захрипели, прижали руки к груди. Сквозь пальцы потекло что-то теплое и липкое, остро запахло ржавчиной. Кровь, догадался Глеб.
Еще выстрел. Еще, еще и еще. Боли не было, страха тоже, только тоска, расползающаяся ядом по венам. И мысль, спокойная и безнадежная: «Сейчас мы умрем».
Ноги подкосились. Глеб с Евой упали. Трясина проглотила их, залила нос и рот мертвой водой, затопила ледяной темнотой легкие, добралась до самого сердца и заставила его остановиться. Щелк — и тишина, и ничего, кроме беспросветной тишины.
Это черное пятно, догадался Глеб. Вот где он оказался. В черном пятне своей памяти. И сейчас оно сожрет Глеба, не оставит ни костей, ни плоти, ни воспоминаний, ничего, совсем ничего от него не оставит и…
Вспышка.
Свет, много света. Дед, еще темноволосый и моложавый, не сводил обжигающе ярких глаз с Глеба, семилетнего и дрожащего, тряхнул за плечи:
— Дыши! Ну же, дыши! — но Глеб, конечно, не дышал. Прости, дедушка, хотел прошептать он, прости, что умер. Я не хотел, правда, не хотел, просто пошел за ней — кем «ней»? Евой? кем-то другим? — позволил увлечь себя в лес.
Она просила помочь. Умоляла. Обещала, что все будет хорошо. Она — в памяти вспыхнула картинка — это женщина в синем, с узким лицом и светлыми волосами. Она казалась потерянной и грустной.
Как можно было отказать?
— Нет, не отпущу, не дам уйти, — прошептал дед, — Мы все исправим, — положил руку на грудь Глебу и забормотал что-то по-вепсски.
Тепло от дедовых пальцев растеклось по телу, стало жарко, будто рядом зажгли костер, и глаза — даже сквозь веки — заболели от света. А потом сердце ожило и забилось.
Глеб дышал, дышал и никак не мог надышаться. Он вернулся.
А Еву трясина, видно, так и не отпустила.
****
— Очнулся?
Глеб вскочил на ноги и тут же упал: голова закружилась. Лес молчал, болота — тоже. Ева сидела рядом на корточках. Ее кожа светилась в лунном свете, глаза — тоже.
— Что это было? — прохрипел Глеб.
— Как что? Магия, — усмехнулась Ева.
Глеб не стал пытаться встать второй раз. Довольно и того, что удалось кое-как доползти до пня и сесть, прислонившись к нему спиной.
— Ничего не понимаю, — пробормотал Глеб. — Я видел тебя и себя и…
— Наши воспоминания перепутались. Бывает, — спокойно пожала плечами Ева.
Глеб не сводил с нее глаз. Злость, горечь, отчаяние и стыд — он чувствовал все это одновременно. Но, наверное, сильнее всего был стыд. Глеб выжил. Глеба спасли. А Еву — нет.
Больше всего ему хотелось ее обнять. Сказать, что все будет хорошо (глупо, что может быть хорошего в смерти, тем более такой, как у Евы?). Спросить, чем помочь.
Но он не мог выдавить из себя ни слова. Глебу еще никогда не приходилось утешать мертвецов.
— Прекрати, — закатила глаза Ева.
— Но я ничего не делаю, — приподнял брови Глеб.
— Делаешь, — отрезала Ева, — Жалеешь меня, — и заговорила неприятно высоким голосом, — Ах, бедная Ева, она так жутко умерла! Кто же убил ее, неужели мой брат на века, Алекс Князев? А, может, его папаша? А, может, они оба? Какой кошмар! Пожалуй, я — отличная жилетка для мертвой девчонки! Устрою ей выпускной как в тупых подростковых фильмах или приду на кладбище с бумбоксом.