— И чего ты хочешь?
— Твоя кровь нечто вроде живой воды для таких, как я. Ты можешь провести ритуал, — она говорила медленно, будто старалась подбирать слова, — Пустить меня. В свое тело. Блин, я в курсе, как это крипово звучит, но, пожалуйста, доверься мне. Я наблюдала за твоим дедом, я знаю, что делать.
Крипово — неверное слово. Верное — жутко, так жутко, что Глеб почувствовал неприятную слабость во всем теле. Как это — «пустить» призрака внутрь себя?
— И что ты сделаешь, если я одолжу тебе свое тело? Убьешь Алекса? А, может, его отца?
Ева вскинула голову:
— Так ты поможешь или нет?
Глеб хотел ответить «да». Правда хотел. Не потому, что верил в месть, нет, а потому, что Ева должна была жить, должна — и все. Но Глеб догадывался, что будет, если она вернется.
— Мы даже не знаем, Алекс ли это, — прошептал он.
— Да какая разница? — вскинулась Ева, — Он виноват, виноват больше всех, ясно? Даже если выстрел был не его. Алекс заслуживает наказания. Око за око, да?
И, очевидно, жизнь за жизнь. Глеба затрясло. Нет, Алекс не виноват. Он просто не может быть виноват. Кто угодно — только не Алекс. Глеб же знал его. Знал достаточно хорошо, чтобы сказать: друг не мог выстрелить. Даже из страха перед отцом.
Алекс не убивал Еву. Так ведь?
— Ну, герой? Ты со мной или как?
— Я не могу, — в горле пересохло, — Я не убийца.
— Кажется, ты прав, — Ева усмехнулась, — Ты действительно не убийца. Куда тебе? Ты всего лишь еще один трус.
— Нет, постой, я…. — Глеб протянул руку, но схватил только черную пустоту.
III
Глеб просидел в лесу до рассвета. Он думал про Еву, просил ее прийти, кричал ее имя. Но она так и не появилась. Наверное, Глеб больше никогда ее не увидит. Может, так ему и надо?
Было холодно. Так холодно, что зубы стучали, громко и больно, и Глеб боялся: вдруг они попросту разобьются друг о друга? Дурацкий страх, если вдуматься. Он и сам это понимал, но липкий ужас все равно расползался морозом по спине.
А в сердце — пустота.
Черное пятно исчезло. А вместе с ним исчез и Глеб. Удобный, понятный, одинокий парень, который больше всего на свете боялся быть психом и злился на деда за то, что случилось в детстве.
Выходит, все, что говорили мать с отцом про Ивана Павловича, действительно было неправдой. Если бы не дед, Глеба бы давно не было. И он сам — сам — пошел на эти дурацкие болота. За кем? Или за чем? Видно, за призраком. Совсем как сегодня.
Кто бы мог подумать, что Глеб будет скучать по черному пятну. По надежной стене между собой привычным и собой настоящим.
Студент юрфака, избегающий привязанностей, был куда более понятным персонажем. А кто Глеб теперь? Колдун-неудачник и неслучившийся рок-музыкант? Идиот, много лет обижавшийся на деда ни за что? На единственного члена семьи, способного его понять?
Человек, не способный удержать ни одну дружбу?
Глеб прикрыл глаза. Веки налились жаром и тяжестью, хотелось уснуть, прямо здесь и сейчас, на мху, и желательно больше не просыпаться. Некстати вспомнился Алекс, летящий на велосипеде по асфальтовой дороге.
— Яп! — разлилось по лесу призрачное эхо, веселое и искристое. Такое родное.
Глеб заставил себя встать. Версию Евы он уже знал. Пора было поговорить с Алексом.
****
Алекс сидел в углу Логова, обняв колени. Даже теперь, после всего, что увидел Глеб в воспоминаниях Евы, друг по-прежнему казался собой. Человеком, похожим на кого угодно, только не на убийцу. Уставшим и каким-то почти по-детски беззащитным.
Вокруг посверкивали синим пустые бутылки из-под пива и прозрачные — из-под водки. Сколько Алекс выпил за то время, пока они с Глебом не виделись?
— О, Волхов, — он улыбнулся какой-то чужой, вымученной улыбкой, — Ты правда тут? Или мне кажется?
— Решил поставить рекорд и выпить весь алкоголь в деревне? — спросил Глеб, — Так себе способ прославиться.
— Я же говорил, — Алекс потер горбинку на носу, — У меня аллергия на одиночество.
Глеб переминался с ноги на ногу. Чего он боялся больше? Задать вопрос, самый страшный, немыслимый вопрос — или получить на него ответ?
— Это ты… — Глеб закашлялся.