Мир вокруг растекался разноцветным мессивом. К конюшне приближалось черное пятно. Глеб замер. Умом он понимал, что наверняка есть какое-то логичное объяснение. Не может же из ниоткуда возникнуть пятно и на него напасть, правильно? Но сердце застучало громко, так громко, что зазвенело в ушах. А вдруг все-таки может?
Пятно между тем становилось все больше и плотнее, заслонило собой солнце и дверной проход и наконец сказало дедовым голосом:
— Чего это ты тут сумерничаешь?
Глеб не смог ничего ответить. Только всхлипнул и прижался сильнее к Черандаку.
— Так, пойдем-ка, Hahlakaz pä. Jo čašk čajud, выпьем чаю, — дед говорил мягко, будто с ребенком, — Слыхал поговорку? Хороший чай от всех бед помогает.
Обнял и повел Глеба в дом.
****
Дедов чай, видно, и правда был колдовским. Растекался успокаивающим теплом в груди, дышал в лицо смородиновым жаром, убаюкивал мятной свежестью.
Глеб с дедом проговорили до самого вечера. Казалось, Ивану Павловичу можно рассказать все, что угодно, даже самое страшное и стыдное — и тот не осудит. И Глеб рассказал.
Про Еву, про Алекса, про болота, про собственные страхи — глупые, конечно — оказаться психом, про отца и мать, про их ожидания. Про тоску по музыке. Про отданную гитару.
Словом, вообще про все.
Дед слушал внимательно, не перебивал и не смеялся. Еще никто в семье в Глеба не относился так серьезно к его словам. Наверное, поэтому было так тяжело замолчать. Когда Глеб наконец выдохся и замолчал, пересохшее горло саднило.
Дед подлил чай:
— Ты напоминаешь мне кое-кого. Твою маму. Она тоже все металась, искала себя, да так испугалась собственных сил, что отреклась от них. Заперла в себе.
— А так можно?
— Можно, но не нужно. Это как ампутировать здоровую ногу или другой какой орган себе вырезать. Твои силы идут отсюда, — дед положил ему руку на грудь, — Они часть тебя, Глебушка. И отрекаться от них нельзя. Сделаешь это — и тебя начнут преследовать несчастья.
Ссоры матери с отцом. Ее постоянные слезы. Развод. Чем не несчастья?
— Но зачем эти силы вообще нужны? — Глеб отпил чай.
— Проводить заплутавшие души с этого света на тот. Помогать призракам принять свою смерть. Защищать лес, болота, все живое от неживого, пластикового.
— Нельзя, чтобы пластмассовый мир победил, да? — усмехнулся Глеб.
— Вроде того, Глебушка.
Глеб повертел в руках ржаную калитку. Глаза деда горели голубым огнем:
— Твои силы рано проснулись, ты еще совсем малец был. Так бывает далеко не всегда. Я не уследил за тобой, и ты ушел на болота с призраком. Помнишь?
Смутно, хотел ответить Глеб. Но дедовы слова как будто отперли невидимую дверь в голове. И Глеб вспомнил. Синее платье, светлые волосы, узкое лицо, грустные глаза, «пожалуйста, помоги мне», болота, болота, болота, запах гнили, бьющий в нос, «помоги, дай попрощаться с сыном, пусти меня в себя ненадолго», глаза, где же он видел эти глаза, где же…
Алекс. Это его глаза, точь в точь.
«Дай попрощаться с сыном, последний раз его обнять, пожалуйста, пусти», синее платье, глаза, совсем близко, близко, так близко, что становится страшно, и…
— Я сам провалился в трясину, — прошептал Глеб. Пот лился по лицу, жег солью глаза, но тело трясло от озноба.
— Попробовал сбежать от нее и провалился, — пробормотал он, — Она хотела…она…
— Да, — спокойно ответил дед, — Она хотела использовать тебя как переносчика. Сосуд.
— Это была мать Алекса, да? — тихо спросил Глеб.
— Да. Она так и не ушла, — вздохнул дед, — Все бродит да бродит по болотам и деревне. Сколько раз я ее уговаривал, умолял уйти, не послушала.
— Но почему нельзя просто пустить ее в себя? Дать попрощаться?
Дед поднял взгляд на Глеба:
— Мы, люди, не резиновые, и местечко у нас внутри только для одной души. Нашей. Впустишь еще одну — и свою потеряешь. Призрак может захватить тело. Вытеснить тебя из него, как кукушонок из чужого гнезда других птенцов.
Глеб похолодел. Знала ли Ева, что такое может случиться, когда просила впустить ее? Она же не могла осознанно подвергнуть Глеба риску?
— Обещай мне кое-что, Глебушка, — сказал дед.