— Что? — приподнял брови Глеб.
— Не пускай Еву. Я знаю, что она задумала. Но как бы Ева ни умоляла, как бы ни плакала — ни за что не пускай.
— Обещаю, — улыбнулся Глеб и пошел спать.
Впервые за все время, проведенное в Нойдале, он спокойно проспал всю ночь без сновидений и кошмаров
****
Утром Глеб пошел в баню ополоснуться. Подойдя к дому, он почувствовал обжигающе горький запах цитрусовых, химический, агрессивный, убивающий все ароматы вокруг. Парфюм его отца. И Князева-старшего.
Отец Алекса улыбнулся, увидев Глеба. Он небрежно сидел на краешке стола, прямо перед понурым дедом. Безупречный костюм, безупречная улыбка, безупречный пробор темных волос. Инородный элемент в смородиновом полумраке старого дома.
— Что вам надо? — Глеб даже не пытался быть вежливым.
Князев-старший рассмеялся:
— А внук, оказывается, с характером. Весь в вас, Иван Павлович, да?
Дед молчал, опустив голову. Казалось, он вдруг состарился лет на десять, стал совсем дряхлым и хрупким, каким-то беззащитно маленьким по сравнению с Князевым-старшим.
Что тут делает отец Алекса? Решил потребовать компенсации за то, что Глеб сделал с его сыном? Стало жарко от стыда. Но Князев-старший, похоже, пришел не за этим.
— Это хорошие деньги, — он сверкнул белыми зубами, — Не отказывайтесь, Иван Павлович, не будьте дураком.
— Нет, — прошептал дед, — В этом доме наша семья прожила два века. Я его не отдам.
— Эх, Иван Павлович, нет у вас деловой хватки, — вздохнул Князев-старший, — Вы поймите, я все равно вашу развалюху выкуплю. Только сейчас у вас есть шанс получить хорошие деньги. А в будущем, — он развел руками, — Придется отдать эту рухлядь за бесценок. Вы же умный человек, вы должны…
— Он сказал «нет», — Глеб сделал шаг вперед. Князев-старший посмотрел на него:
— Мой отец любил повторять: «Никогда не бросай вызов тому, кто сильнее. Надорвешься», — зубы блеснули, — Эти места — мои. Я тут хозяин. А вы не решайте сгоряча. Подумайте. Никто больше эти деревяшки не выкупит за полмиллиона.
Дед поднялся и распрямил плечи. Потусневшие глаза вспыхнули знакомым голубым огнем, окна распахнулись сами собой, форточки захлопали, подул ветер, ледяной, забирающийся под кожу мурашками.
— Я же сказал, — прогремел дед с неожиданной силой, — Karste nakupāi! Убирайся прочь!
Лампочка над его головой зажглась и лопнула. Осколки засеребрились по всей кухне. Дед рухнул на стул, точно обессилев, и ветер тут же утих.
Князев-старший поправил костюм дрожащей рукой и подошел к Глебу.
— Ты моего сына разукрасил? Второй день еле ноги волочит, — спросил Князев-старший, улыбнувшись как ни в чем не бывало, — Да успокойся, никто тебя наказывать не будет. Все правильно сделал. Алекс должен знать свое место. Заслужил, — подмигнул и ушел.
Глеб задыхался. От собственной ярости, от жалости — к деду и к Алексу, почему-то больше всего к Алексу, — от колючей свежести цитрусового парфюма. От бессилия.
— Он же не выкупит дом, да? — спросил Глеб, — Ты нойд, ты можешь, ну… — он запнулся, — Наложить заклятие или еще что-нибудь.
Дед выглядел изможденным, еще более уставшим, чем раньше. Казалось, вспышка гнева выпила его силы. По побелевшим губам скользнула улыбка:
— Колдовских заговоров от человеческой наглости да подлости не существует, Глебушка.
Глеб попятился назад. Нет, он отказывался верить, что ничего нельзя сделать. Отказывался и все тут. Вспомнился старый сон: дымящиеся руины Нойдалы, погубленый лес и Крепость, растущая все выше и выше, до самых облаков.
Зачем нужны колдовские силы, если нельзя с их помощью спасти собственный дом?
— Сейчас вернусь, — пробормотал Глеб, схватил Nokia и бросился прочь из избы, в сумерки яблоневого сада. Где-то фыркал Черандак, сонно кудахтали куры, а над домом разбухла от крови огромная Луна, не Луна — а глаз какого-то неведомого чудовища.
Тревога расползалась колючим холодом по венам. Глеб воткнул в уши наушники и включил первую попавшуюся песню так громко, что в ушах зазвенело. Звуки вокруг умерли, не осталось ничего, кроме тоскливого перелива струн Scorpions. Пальцы заныли, затосковали по гитаре. Вот бы сейчас поиграть, выплеснуть все, что накопилось, в музыку.