I would try to change
The things that killed our love
Yes, I've hurt your pride
And I know that you've been through
Глеб дышал багровой темнотой. Дышал, дышал, дышал и никак не мог надышаться. Надо что-то делать. Остановить Князева-старшего. Спасти Нойдалу. Деда. Себя — ведь здесь, в этих местах, корни глебовых сил, правильно?
You should give me a chance
This can't be the end
I'm still loving you
I'm still loving you
Что-то щелкнуло в голове. Стало страшно и весело от собственной безрассудности. Кажется, Глеб знал, что должен сделать.
Вот только готов ли он к цене, которую, возможно, придется заплатить — хороший вопрос.
****
— Значит, решился, герой? — Ева была непривычно серьезно.
Глеб выдохнул. Правда ли ли он хотел делить собственное тело с кем-то еще? Конечно, нет. Но пустить Еву в себя, довериться ей, вместе бросить вызов Князеву-старшему — единственный план, который был в распоряжении Глеба.
Идеи получше все равно не придумалось.
— Только не говори, что передумал, — Ева скрестила руки на груди, — Сам умолял меня прийти сюда, на кладбище. Надеюсь, не зря.
— Не зря, — эхом откликнулся Глеб и размотал забинтованную руку. Порез, сделанный в лесу, успел покрыться ржавой корочкой. Глеб зажмурился и провел лезвием по ладони. Кожу обожгло болью.
Кровь закапала на могильный холм Евы.
— Теперь смотри на мою фотографию, сосредоточься на ней и повторяй за мной, — приказала она, — Himoičen nähta sindai.
На фотографии Ева выглядела точно так же, как в день своей смерти. Джинсовое платье, черный чокер, распущенные волосы. Только взгляд был другой. Искристый, ласковый, почти детский.
Совсем не Евин.
— Повторяй, ну же! — она начала злиться, — Трижды!
— Himoičen nähta sindai, я хочу тебя видеть. Himoičen nähta sindai. Himoičen nähta sindai, — повторил Глеб.
— Olda hengiš, — сказала Ева, — Что?
— Это же не «будь живой», а «быть в живых», нет? — Глеб не был уверен, вепсский он основательно забыл и только-только начал вспоминать, — Это же инфинитив и…
— Хватит занудствовать, ясно? — Ева принялась грызть ногти, видимо, волновалась, — Инфинитив не инфинитив, а сработает, поверь мне. Давай!
— Ладно, — Глеб поднял руки вверх, будто сдавался, и послушно повторил, — Olda hengiš. Olda hengiš. Olda hengiš.
Сначала показалось, что у них ничего не вышло. Может, Глеб что-то не так сказал? А, может, на самом деле нет у него никаких сил?
Но потом Глеб почувствовал холод в груди, а собственное тело стало будто не по размеру. Как в детстве, когда возвращаешься с летних каникул домой, пытаешься надеть любимую футболку, а она не налезает. Только вот тело — не футболка, и новое не купить.
Глеб задыхался от тесноты в самом себе и в то же время не чувствовал ни привычной боли в висках, ни сжимающей горло невидимой руки, как бывает от удушья. Физически он ничего не чувствовал.
Вообще.
— Получилось, — голос Евы прозвучал внутри его собственной головы, гулко и торжественно, как в храме.
— Нам надо написать Алексу, — сказала она.
— Что? — спросил Глеб, — Зачем?
— Увидишь.
Глеб видел, как его руки достали Nokia из кармана — оказывается, кладбище единственная точка, где была связь, а он, дурак, и не знал — как пальцы, его собственные пальцы, вбили в контакты номер, как набрали сообщение
SMS абоненту Князев
Хочешь шутку? Я жива, говнюк. И у меня настроение
поиграть. Приходи на болота, поговорим. Не придешь —
сам знаешь, что сделаю. И папашу с собой
приводи. Без него неинтересно
— Что ты творишь? — спросил Глеб.
— Выманиваю на болота. Пора поставить точку в нашей истории, — Ева выдохнула.
Ее — вернее, Глеба — трясло. Было странно и почти противоестественно ощущать страх Евы, в этом таилось что-то чересчур личное. Она боялась совсем не так Глеб. Чем страшнее Еве было, тем сильнее она злилась. И что-то колючее и темное разрасталось внутри нее — вернее, внутри Глеба, внутри его и уже не его тела — и оно хотело рвать, крушить, уничтожать. Казалось, внутри буря, и она рвется наружу.
Буря убьет Алекса. Точно убьет. А, может быть, и всю Нойдалу вместе с ней, кто знает, на что способна отчаянная и отчаявшаяся мертвая девчонка.
Только теперь, когда Глеб стал пленником внутри самого себя, он понял, что наделал.
— Ты же знаешь, что будет, да? — надо говорить спокойно, мягко, очень мягко, убедить Еву отступить, — Если Алекс придет с отцом, они наверняка возьмут ружья. Ты видела, сколько оружия в Крепости? Да там целый военный склад.
Ева молчала. Она не слушала.
— Черт, Ева! — Глебу хотелось плакать.
— Прости, герой, — прошептала Ева, — Но у тебя больше нет права голоса.
Глеб оказался со всех сторон окружен жаркой межреберной темнотой. Он пытался закричать, вздохнуть, сделать хоть что-то — но не смог.