Дед усмехнулся:
— Потому что не дураки. Где это ты так голову расшиб, Глебушка? — видно, решил больше не использовать Hahlakaz pä, — А ну-ка вытрись, а то вон, в крови весь, — и протянул платок, — Таким, как мы с тобой, кровь лучше не проливать зря. Духи учуют.
Духи. Ну конечно. Спасибо, что не вампиры. Глеб вытер липкую щеку:
— Как ты узнал, где я?
— Птичка напела да во сне увидал, — сверкнули нечеловеческой голубизной дедовы глаза.
Глеб с детства ненавидел эти глупые присказки. Почему нельзя прямо сказать, например: заволновался, решил поехать, посмотреть, не случилась ли беда с автобусом.
Отец был прав — как, впрочем, и всегда. Дед любит изображать из себя чародея, провидца, «знающего», как говорили в Нойдале. По словам матери, Иван Павлович начал «терять связь с реальностью» давным-давно, когда умерла его жена. Бабушку Глеб, конечно, не застал. Она погибла еще до его рождения. А мать не любила о ней говорить. Как и о своем отце, Иване Павловиче.
— Он для меня мертв, — говорила мать из прошлого.
— Ты совсем на деда не похож, слышишь? — прижимала Глеба к себе так крепко, что было не вздохнуть.
— Эта проклятая Нойдала сводит с ума, — шептала.
Мать из прошлого не дала бы Глебу снова поехать сюда. Думала, что сына еще можно спасти. Ошибалась она или нет — вопрос, ответ на который может дать только Нойдала.
Глеб точно знал, когда мать из прошлого исчезла. Вскоре после того, как отец собрал вещи и предложил развестись.
— Я так больше не могу, — шептала опустевшая квартира его голосом.
— Наш сын псих, — звенела ледяным эхом.
— Это не исправить, — вздыхала.
Мать впервые соврала на работе, что заболела. А потом целую неделю лежала и пересматривала каждый день один и тот же голливудский фильм — «Привидение». Там про мужика, который умирает и не может отправиться на тот свет, пока не закончит все дела на Земле и не отомстит своим убийцам.
Глеб и сам был в некотором роде этим мужиком. Не мог жить дальше, пока не разрежет пуповину с Нойдалой. Не поставит точку. Не освободится. Не сотрет окончательно из памяти черное, пропахшее болотом пятно.
— Чего задумался? — взгляд у деда тяжелый, не взгляд — а скальпель.
Глеб не знал, что ответить. Вертел в руках испачканный кровью платок и пытался придумать, о чем поговорить с дедом. О погоде? О грибах? Дед вообще собирает грибы? А, может, ходит на рыбалку?
— Kut sinei cläse?
— Я не говорю на вепсском.
— Надо же, — хмыкнул дед, — А в детстве резво на нем болтал. Видать, забыл, — он оглядел Глеба, — Куртка-то какая у тебя модная. Кожа, ишь ты. В мое время таких не было. И джинсов тоже. А вот рубашки в клетку мы тоже носили. Это что, все так ходят сейчас?
— Только один охотник за нечистью. Дин Винчестер.
Дед хмыкнул:
— Так значит, за этим ты в наши края пожаловал? Нечисть выводить?
Вроде того.
— А она у вас есть?
— Есть-есть, еще как есть, — засмеялся дед, — Охоться — не хочу, что называется. Только будь осторожнее, — подмигнул, — Как бы она сама не тебя сезон охоты не открыла.
Глеб не ответил. Если все, что говорит дед, принимать всерьез, точно можно сойти с ума. Кому, как ни Глебу, это знать.
А собственные ошибки он повторять не собирался.
****
Легко было представить, как Нойдалу описывают в каких-нибудь криминальных хрониках. Тихое местечко, где не запирают двери, все друг друга знают и никогда ничего не происходит, пока однажды не случается жуткое убийство, разгадку которого так и не удастся найти.
Когда-то Нойдалу с двух сторон окружали озера, но одно из умерло и переродилось в болото. При въезде в деревню серебрилась посветлевшим от времени деревом церковь, щетинилась чешуйчатыми куполами. Вокруг нее — кресты и надгробия. За кладбищем — избы, но не в три окна, низкие, как в Подмосковье, нет, высокие, резные и темные, в несколько этажей, с балконами и кружевными наличниками, украшенными птицами и цветами.
И никого на улицах. Вообще. Будто Нойдала вымерла.
— У вас случился зомби-апокалипсис? — спросил Глеб.