— Пора, — зазвенел серебром чей-то голос рядом.
Женщина в синем улыбалась, глядя на Глеба. Теперь она совсем не пугала, не то что в детстве. Или при жизни.
Глеб вздохнул. Жаль, что он умер так рано. Почему-то вспомнилось, как они с Алексом играли вдвоем на гитарах, как шутили про собственную группу и хотели объездить весь мир. Глупо, но какая-то часть Глеба, кажется, верила, что однажды все так и будет.
— Мне страшно, — пробормотала Ева.
— Пора, — повторила женщина в синем.
— Иди первая, — улыбнулся Глеб Еве, — А я следом.
Деревья, болота — все исчезло, только где-то вдалеке раздавался шепот на вепсском. Слов было не разобрать, но голос казался знакомым. Может, это был дед? Как он тут оказался? Алекс привел?
Ева между тем шагнула к шару, и он проглотил ее, а потом и женщину в синем. Глеб зажмурился. Приготовься, сказал он себе, приготовься сделать шаг и…
Что-то потянуло его назад. Будто к духу Глеба была привязана невидимая веревка.
Тело, догадался Глеб, это тело звало назад. Земля ушла из-под ног, сосны качнулись и поплыли вместе с небом. Падать совсем не больно, когда ты призрак, но по привычке — страшно. Особенно когда падаешь в самого себя.
— Нет! — крикнул Глеб. Шар начал бледнеть и тускнеть, шар отдалялся и становился все меньше и меньше.
— Герой, — сказал он голосом Евы, — Передай Князеву, что он редкостный придурок. Но я его прощаю.
— Передам, — ответил Глеб и в ту же секунду почувствовал тяжесть костей и мышц, вдохнул — настоящими, человеческими легкими — и соскользнул в мягкое забытье.
IV
Три недели. Ровно столько Глеб проболел. Возвращаться с того света — непростое занятие, как оказалось.
День и ночь, вечер и утро — все сливались в бесконечный дненочеутровечер, лица вспыхивали и гасли. Дед, Алекс и даже Ева — Глеб видел их попеременно, пытался говорить, но получалось так себе.
А потом он проснулся и вдруг понял, что здоров. Стояла густая августовская тишина, по-осеннему прозрачная и легкая, кружевные тени занавесок голубели на деревянном полу, где-то за окном фыркал Черандак.
Глеб поднялся и оделся. Пальцы от слабости слушались плохо, майка и клетчатая рубашка болтались, джинсы — тоже. Из зеркала на Глеба смотрел какой-то чужой парень. Худощавый, хмурый и пугающе взрослый.
Глеб кивнул ему — кажется, им еще предстояло поближе познакомиться — и выскользнул из дома. Дед рассчесывал Черандака. Конь радостно зафыркал, увидев Глеба.
— Привет, приятель, — улыбнулся он, и Черандак положил голову ему на плечо.
Дед улыбнулся:
— А ты сильный, Hahlakaz pä. Смотри-ка, выкарабкался. Сделал сам себе подарок на день рождения.
— Весь в тебя, — подмигнул Глеб, гладя коня.
— Выпьем чаю?
— Попозже, ладно? Я хотел…
— Найти своего Алекса, да-да, — дед говорил про друга беззлобно, почти ласково, — Кажись, из него вышла неплохая сиделка. Три недели бедняга дневал и ночевал у твоей кровати. Вчера я не выдержал, выгнал его, сказал, что надо отоспаться.
Глеб хотел увидеться с Алексом прямо сейчас. Удостовериться, что с ним все хорошо. Извиниться за то, кем Глеб считал друга — если они еще друзья, конечно.
****
Алекс сидел на скамеечке у могилы Евы, смешно вытянув длинные ноги. В руках у него был термос.
— Виски? Водка?
— Кофе. Не удивляйся так, Волхов. Проверь, если хочешь, — Алекс протянул термос.
Глеб сделал глоток. И правда кофе.
— Стареешь, — сказал Глеб, сев рядом. Алекс потер горбинку на носу:
— Думал, ты не захочешь больше меня видеть, — он избегал смотреть Глебу в глаза.
— А я думал, ты — меня, — признался тот.
Они помолчали. Ева улыбалась им с фотографии.
— Кажется, я плохой человек, Волхов, — сказал Алекс.
— С чего ты взял?
Алекс поправил цветы — свежие, лесные — в вазе у надгробия: