Дед засмеялся:
— Слыхал поговорку? Mecas kaukutte pu nägeb i kuleb. В лесу каждое дерево слышит и видит. Вот и в деревне каждый дом слышит и видит, да виду не подает. Но, Черандак! — поторопил он коня и зашептал что-то на вепсском, так тихо, что слов было не разобрать.
Черандак заржал, навострил уши и перешел с ленивой рыси на тревожную, почти галоп, будто за ним кто-то гнался. Глеб понимал коня. Ему тоже хотелось бежать, бежать как можно быстрее, лишь бы оказаться где-нибудь подальше от безлюдных улиц и домов, следящих за ним через черные провалы окон.
Вот за что Глеб любил Москву: там ты — невидимка. Всем плевать, кто ты и чего хочешь.
Мимо проносились палисадники, белели лилиями и ромашками, а потом вдруг показался кирпичный дом. Он возвышался над берегом озера, отражался в зеркальной черноте воды. В Нойдале дом смотрелся инородно, будто кто-то вырезал коттедж из журнала про идеальную дачу и прилепил его тут.
— Это хоромы егеря нашего, Лебедева, — пояснил дед.
Глеб проводил взглядом кирпичный дом. Значит, вот где жил мужчина с мертвыми глазами. Теперь понятно, почему лес его не пугал. С чего бы егерю бояться собственной работы?
Изб через десять от Лебедева показался еще один кирпичный дом, но еще выше прежнего, с багровой черепицей на крыше и флюгером-петухом. Правда, Глебу удалось разглядеть только вверх. Вокруг дома темнел забор с колючей проволокой, длинный, такой длинный, что поначалу казалось: нет ему конца.
— А это Терем нашего kunigaz. Царька.
— Что еще за Царек? — спросил Глеб.
Голубые глаза деда налились синей темнотой.
— Один делец, питерский застройщик, скупил у наших дома за бесценок, поставил забор и вообразил себя царем, — Иван Павлович не говорил, а выплевывал слово за словом, — Видно, забыл, что в наших лесах каждый — гость.
Дед верил во «всякую вепсскую чушь», как говорил отец. Считал, что у домов, лесов, болот — словом, у всего — есть хозяева. Оставлял еду для mecamez, когда шел за грибами. Обязательно отпускал первую пойманную рыбу. Перед тем, как срубить старую яблоню, просил у нее прощения и оставлял лежать на земле еще сорок дней. Думал, что у деревьев есть душа.
Словом, дед был «психом». Все в семье Глеба это знали. Кроме самого деда.
— Ну, раз этот Царек купил землю — значит, есть деньги, — сказал Глеб, — Что тут плохого?
— А ты, смотрю, рассуждать стал совсем как батя, — хмыкнул дед.
— Я…
Выстрел. Да, это точно был выстрел. Черандал зафыркал и поскакал еще быстрее, телегу качнуло.
Еще выстрел, еще, еще и еще. Глеб завертел головой. Откуда звук?
— Сынок Царька развлекается, — заметил дед, — Глядишь, надоест скоро по банкам да бутылкам палить, на нас охотиться начнет. Poig iškeb tatha, сын похож на отца.
Остаток пути ехали молча.
****
Дедов дом стоял на самом краю деревни, у леса.
Огромный, не изба — а целый двор под одной крышей, поделенный надвое сенями. От хозяйственной части пахло сеном и лошадью (неудивительно: там находилось стоило Черандака и сарай), от жилой — мятно-смородиновой прохладой. Под потолком висели пучки трав, расписная печь белела лебедями, улетающими вверх, к черному небу, и распадающимися серебрянные звездами.
Дед сказал, что комната Глеба — в самом конце общей. Совсем как в детстве. Глеб пошел было к двери, как вдруг скрипнула половица и раздался приглушенный возглас «ой». Он замер. В доме кто-то был.
— Дед? — позвал Глеб. Никто не откликнулся. Значит, Иван Павлович все еще с Черандаком.
Тогда кто здесь?
Загадка разрешилась быстро. Кто-то сидел — очевидно, на корточках — за креслом у окна. Кто-то с черными кудрявыми волосами, совсем как у Евы. Но, конечно, это была не она. С чего бы Еве залезать в дом Ивана Павловича и играть в прятки с Глебом?
Нет, за креслом сидела девочка лет пяти, глаза — большие и светлые, ничего общего с карими Евы. Поняв, что убежище обнаружено, она вскочила и бросилась бежать.
— Постой! — крикнул Глеб, но за девочкой уже захлопнулась дверь.
— Дедушка! — раздался детский крик, а потом голос Иван Павловича.
Глеб приподнял брови. Дедушка? Иван Павлович зашел в дом.
— Ну что, познакомился с Верой? — спросил дед, — Это младшая дочка егеря, — мотнул головой, нахмурился, — Единственная, то есть. Вера часто захаживает. Скучно ей тут, поиграть не с кем. Вот и ходит.