И Глеб бросился бежать.
Добрался до своей комнаты, сбросил кроссовки с курткой и лег в кровать. Потом встал и запер дверь на щеколду, сам не понял, зачем. Простыня, одеяло, подушка — словом, все, даже собственная кожа — казались невыносимо жаркими. Сердце раскололось на десятки маленьких пульсирующих точек, сердце билось в руках, в ногах, на кончиках пальцев, в висках, повсюду, билось так быстро, что дыхание сбилось.
Глеб знал, что с ним. Тревога.
Порой она на него накатывала. Впрочем, накатывала — неверное слово. Верное — прорастала внутри, пронзала корнями внутренности, обвивала кости, разливалась ледяной горечью где-то под сердцем. Заставляла пожалеть, что он вообще родился.
Тревога всегда давала о себе знать вдруг, без предупреждений — и причин. Это могло случиться где угодно. В уроке, на контрольной, на экзамене, на вписке, в музыкалке. Везде. Тоска была чем-то вроде хронической болезни. Всегда рядом. Всегда внутри.
Наверное, надо было снова начать пить таблетки. Те белые, овальные, которые ему прописали когда-то. Но таблетки — это поход к психиатру, а поход к психиатру — это мамин застывший взгляд, ухмылка отчима и шуточки про «плохую генетику», бегающие глаза мачехи, кулак отца, бьющий по столу снова и снова, это шепот в голове: «Ты псих, абсолютный, конченный псих».
Словом, ничего хорошего.
Глеб нашел свой способ бороться с тревогой. Так, чтобы никто о ней не узнал. Надо включить музыку — максимально громко, до звона в ушах — закрыть глаза и представить, что ты — не ты, а охотник на нечисть. Едешь на черной шевроле импале охотиться за монстрами в какую-нибудь обманчиво спокойную глушь.
Местечко вроде Нойдалы.
Жаль, в реальности глушь кажется куда менее привлекательной, чем на экране.
****
Душа внутри дедова дома, конечно, не было.
— Иди ополоснись в баньку, — сказал Иван Павлович утром.
Кажется, дед решил сделать вид, что не заметил, как Глеб за ним следил. Или — кто знает — правда не разглядел внука в темноте и не подозревал, что тот что-то знает про ночные похождения.
На кухне жарко пахло малиной и сахаром. Дед готовил начинку для калиток. Рука у него была перевязана, через бинт чернела кровь. У окна в кастрюле «подходило» тесто, солнце отбрасывало кружевную тень, заглядывая в дом сквозь полупрозрачные занавески, снаружи пели птицы и фыркал дедов конь Черандак. Словом, было так спокойно и сонно, так буднично, словно и безымянный мужчина, и лес, и белый шар Глебу привиделись.
Может, так и есть. В конце концов Глебу и не такое могло почудиться.
Он трижды окатил себя ледяной водой в бане. Думал, поможет проснуться и перестать думать про ночные приключения. Не сработало.
Дорога от бани к дому вела сквозь яблоневый сад. Воздух уже начал тяжелеть от жары, жужжал пчелами и шмелями, пах скошенной травой — дед, видно, утром косил. Глеб остановился и закрыл глаза. И…
— Ну и пошли вы! — скрип пружины, клак — дверь с силой захлопнулась.
Глеб открыл глаза. И увидел ее. Еву, выходящую из дедова дома. Она явно злилась: морщила лицо, бормотала что-то про себя, теребила сережку-крыло в ухе. Глеб бросился к Еве.
— Эй! — и коснулся золотистого плеча.
Кажется, он хотел сделать это с самого начала. Вот только не ожидал, что кожа Евы окажется такой холодной. Девушка вздрогнула и повернулась. Странно: в ушах у нее по-прежнему были две сережки-крыла. Откуда же тогда взялась та, облезшая, которую Глеб подобрал у обочины?
— А ну-ка убери руку, быстро, — прошипела Ева.
Глеб подчинился:
— Прости, боялся, что снова исчезнешь, — и улыбнулся.
— Что ты за мной таскаешься, а? — карие глаза уже не карие, нет, теперь они были полны мутной темноты.
— Могу задать тебе тот же вопрос. Я тут живу вообще-то, — Глеб показал на дедов дом.
Ева фыркнула:
— Ах вот оно что. Значит, ты и есть тот самый одаренный внук. Ну-ну, — она оглядела его с головы до ног.
Одаренный внук. Выходит, дед что-то рассказывал местным про Глеба. Но что? В чем он мог быть одарен? Конечно, Глеб играл на гитаре и пел, даже сам сочинял песни, но бросил занятия музыкой за пару недель до выпускного. Родители хотели, чтобы он закончил юрфак и работал адвокатом. Пошел по отцовским стопам. Сытная профессия, говорила мать. Престижная, вторил отец.