Словом, работа для нормальных людей. Не то что музыка.
— Дам тебе совет, герой, — Ева сощурила глаза, — Не лезьте с дедом в мои дела. А то плохо кончите.
Глеб приподнял брови. Что за нелепые угрозы? «Плохо кончите» — так говорили пацаны на дворовых вписках, но образ Евы с таким не вязался. Она наверняка шутит, подумал Глеб.
Или еще больше не в себе, чем он сам.
— Про что вообще речь? — Глеб постарался звучать как можно мягче.
— У деда спроси, — огрызнулась Ева, — И передай ему кое-что: не хочет помогать — без проблем, без него справлюсь.
А потом Глеб моргнул — и Ева исчезла. Совсем как у автобуса.
****
Калитки румянились в печи. Дед сидел рядом и чинил уздечку.
— Что тут делала Ева? — Глеб не стал ходить вокруг да около.
Дед рассмеялся:
— Видел, значит? — смех у него был короткий, лающий, будто не смех — а кашель.
Глеб разозлился:
— Представь себе. У меня же есть глаза.
— Глаза-то есть, да видеть не все видят, — опять эти дурацкие присказки, — Зачем ночью за мной следил?
Стыд, страх, злость — Глеб не знал, какое чувство в нем было сильнее.
— Я не следил, — в горле пересохло.
— Врешь, — нечеловеческая голубизна дедовых глаз завораживала, — И гостя, значит, разглядел?
— А не должен был? — с вызовом ответил Глеб.
Дед хмыкнул:
— Ну почему же. Ты-то как раз должен. Только мой тебе совет: мамке своей о нем не говори. Ей не понравится, ой как не понравится, чем мы тут с тобой занимаемся.
— А чем мы занимаемся?
Дед как будто не услышал:
— Мамка-то твоя зрячая, да пугливая, сама себя ослепила. Вот и тебя слепым хотела сделать, да, видать, не вышло.
Глебу стало жутко и зло одновременно. О Еве Иван Павлович явно рассказывать не собирался. Очевидно, ему интереснее было обсуждать собственную дочь. А Глеб меньше всего сейчас хотел слушать, что дед думал о матери.
В конце концов, если она перестала с Иваном Павловичем общаться, то только из-за него самого. Версия деда Глеба не интересовала.
— Пойду пройдусь, — бросил он, взяв из комнаты мобильный и наушники.
— К обеду вернешься? Я картошечки нажарю, с грибами, свежими, — предложил дед.
Глеб молча хлопнул дверью.
****
Откуда появился внедорожник, Глеб так и не понял. Просто вдруг беспокойно закудахтали куры, заревел мотор и глазам стало больно от белого света фар, а тело испуганно окаменело, будто кто-то его зачаровал.
Внедорожник, взвизгнув, затормозил прямо перед Глебом. Захлопали двери, раздались голоса:
— Мозг заглючил, чувак?!
— Жить надоело?!
— Выпилиться решил?
Глеб продолжал смотреть на фары. Некстати подумалось: зачем их включать днем? А потом стало ясно, зачем. Водитель, похоже, был пьян. Им оказался высокий парень — куда выше Глеба — босой и полураздетый, в джинсах и в шелковом халате, распахнутом настежь. Черные глаза, черные волосы, черная татуировка на ключицах «rider on the storm», а под готическими буквами — цветущий чертополох и еще какое-то созвездие, похожее на кривой крест.
— Это Лебедь, — парень проследил за взглядом Глеба, чиркнул зажигалкой и затянулся. Он чем-то неуловимо напоминал Еву (и не только явной любовью к черному).
Стоило парню заговорить, как остальные — видно, его друзья — замолчали. Глеб сразу понял, кто эти четверо. Мажоров трудно не узнать. По-видимому, парень с татуировками — или кто-то из его друзей — и есть тот самый «сын царька», купившего землю в Нойдале.
Глеб не мог оторваться на надписи на ключицах незнакомца.
— Я тоже, — заметил он.
— Что тоже? — спросил парень.
— Тоже люблю Моррисона, — Глеб показал на надпись и напел, — Into this house we're born, into this world we're thrown, d этом доме мы были рождены, в этот мир были выдворены.
Вышло так себе. Когда Глеб волновался, петь не получалось. Трое друзей «сына царька» ухмыльнулись и переглянулись, но сам он вдруг подхватил: