— Like a dog without a bone, an actor out on loan, riders on the storm. Как собака без кости, как актер понарошку, мы — оседлавшие бурю.
У него получалось лучше, чем у Глеба, и голос был с хрипотцой, почти как у Моррисона. Парень повернулся к друзьям:
— Что смотрите? Это классика вообще-то.
— Ага, старье, — хмыкнул один из них.
Парень закатил глаза и улыбнулся Глебу:
— Я — Алекс. Откуда приехал? — и выпустил дым через ноздри.
— Из Москвы. Деда навещаю.
— Москвич, значит. Кул,— Алекс улыбнулся, — Все лучше местных колдунов. А зовут?
— Глеб. Глеб Волхов.
— Алекс, так мы едем купаться или нет? — спросил один из друзей. Алекс щелчком отбросил недокуренную сигарету, пошел к джипу, а потом повернулся и спросил:
— Го с нами, Волхов? На заднем сидении есть место. Так ведь, парни?
Раздались невнятные «да» и «типа того». Кажется, друзья Алекса были не в восторге. Да и Глеб не собирался ехать неизвестно куда неизвестно с кем. Но потом он встретился взглядом с Алексом и неожиданно для себя ответил:
— Да, класс. Я с вами.
II
За две недели, проведенные вместе, Глеб так и не запомнил имена друзей Алекса. Даже отличать их друг от друга толком не научился. Серьезно, просто не вышло. Были все, и был Алекс. Как только он появлялся, казалось, на него начинали светить невидимые софиты, только на него одного. И все, кто был рядом — Глеб в том числе — оказывались в тени.
Неизбежно и почти добровольно.
Алекс был до смешного драматичен, типичный эмо-бой — правда, сам себя считал «панком на минималках» — и не стеснялся этого, совсем. Жил как рок-музыкант. Почти не спал, много курил и еще больше пил. Обожал фильмы ужасов и «Тайны Смолвиля», мечтал о суперсиле, научил Глеба стрелять — оказывается, отец Алекса обожал охоту, — и сам мог часами палить по банкам и бутылкам.
А еще играть на гитаре. В этом Глеб и Алекс тоже были похожи. Часто, пока остальные рубились в приставку, они вдвоем играли на гитарах — их тут было целых три, все электро — пели и шутили, что скоро создадут свою группу, отправятся в турне и «пошлют нахер весь мир».
Порой, правда, Алекс замыкался. Огрызался, смотрел в одну точку, хмурился и задумчиво тер горбинку на носу.
— Раньше Алекс был не таким, — уверяли его друзья.
— Думал в штаты ехать учиться, — рассказывали.
— А потом одна чикса его сломала, — загадочно понижали голос и замолкали.
Глеб кивал, но не задавал вопросов, а они не продолжали. Конечно, ему было интересно. Но, во-первых, хотелось, чтобы Алекс сам все рассказал. В дружбе — настоящей дружбе — Глеб плохо разбирался, но, кажется, разговоры по душам — самый важный ее ингредиент.
А во-вторых, то, как быстро Алекс стал кем-то важным и родным, пугало. Вдруг, если Глеб узнает историю про «чиксу» — дурацкое слово, если вдуматься — это еще больше их сблизит? А что потом? Лето закончится, Глеб уедет к себе в московское Чертаново, а Алекс — на какие-нибудь Мальдивы. Дружба прервется. Чем сильнее они сблизятся, тем сложнее будет это пережить.
Глеб и так чересчур привязался. И зря. Какая дружба, когда ты — псих? Будет ли Алекс общаться, когда узнает про «глюки»?
Вот почему в школе и во дворе Глеб со всеми общался и ни с кем не дружил. Гулял, тусил, ходил в кино, тусил на вписках, но не более того. Делал вид, что смотрит то же самое, что все, слушает то же самое, что все, словом, что обычный парень. Как все. Иногда Глебу казалось, что он не человек — а пластилин. С отцом он был одним, с матерью другим, с одноклассниками третьим, с дворовыми в московском Чертаново четвертым. Человек-пустота, человек-белое пятно.
Алекс казался другим. Он был собой до какой-то болезненной остроты, делал только то, что хотел. Вообще не думал о будущем. Алексу было плевать на «трабблы с батей», на его ожидания, на учебу — второй курс какой-то финансовой академии — на деньги, на все. Можно было попросить взаймы десять, двадцать, тридцать тысяч — сколько хочешь — и Алекс давал, Глеб сам слышал. Просто и без вопросов.
А еще он умел очаровывать. Порой Глебу казалось: если бы друг сказал прыгнуть из окна, он бы это сделал. На остальных Алекс, кажется, действовал похожим образом. Горничные, которые ежедневно выносили из Логова пустые бутылки, смущенно ему улыбались, охранники подмигивали, крепко жали руку и считали за своего, садовник называл «Сашенька».