Я проглатываю комок в горле.
— Ты пил мою кровь, — шепчу я.
— Да, — говорит он и протягивает мне руку. — И именно поэтому я знаю твой потенциал. Почему ты стоишь так чертовски дорого. Дай мне свою руку.
Я смотрю на нее, на плавные линии его ладони, на его сияющую белую кожу.
— Ты бы убил меня без всяких угрызений совести.
— Послушай, лунный свет. Ты не проживешь так долго, как я, если будешь испытывать хоть какие-то угрызения совести. Ты научишься отпускать это.
— Но угрызения совести делают тебя человеком.
Он одаривает меня натянутой улыбкой, обнажая клыки.
— Кто сказал, что к этому стоит стремиться?
И вот тогда я понимаю, что не в безопасности. Я никогда не буду. Этот человек, нет, вампир, продаст меня тому, кто больше заплатит, тому, кто убьет меня. Он притворяется, что помогает мне пройти через этот процесс Становления, но он бессовестный убийца. И гордится этим.
— Дай мне свою руку, — снова говорит он, и пристально смотрит на меня, а я все глубже погружаюсь в его глаза, загипнотизированная. Вкладываю свою руку в его, и он поднимает меня на ноги.
Он пытается принудить меня.
Его глаза сужаются.
И прежде чем я успеваю понять, что происходит, я подбегаю к занавеске, сильно дергаю ее вбок, падаю на колени и убегаю, когда прямые солнечные лучи попадают ему прямо в глаза.
Мои собственные глаза зажмуриваются, свет причиняет боль, болит голова, и я смотрю на Абсолона, ожидая, что он начнет растворяться в облаке пыли или, по крайней мере, с криком убежит прочь.
Но он все еще стоит на солнце, хотя и морщится. Он смотрит на меня сверху вниз, качая головой.
— Это была твоя печальная попытка убить меня? — спрашивает он, насмехаясь. Внезапно он приседает на корточки рядом, протягивая три пальца. — Три способа убить вампира, Ленор. Клинком мордернеса. Огнем. Обезглавливанием. Солнечный свет ничего не делает с нами, лишь раздражает наши очень чувствительные глаза. Предлагаю подружиться с солнцезащитными очками.
Затем, быстро, как удар молнии, он протягивает руку и хватает меня за горло, поднимая на ноги и швыряя на кровать. Я чуть не отскакиваю, мои инстинкты дать отпор на небывало высоком уровне. Я быстро бросаю взгляд на антикварную лампу, но прежде чем успеваю двинуться к ней, он уже оказывается спереди. Я даже не видела, как он пошевелился.
— Не смей, черт возьми, — насмехается он надо мной. — Я получил эту лампу от королевы Виктории, — затем он тянется за веревкой. — Ты облегчишь мне задачу или усложнишь?
Я качаю головой.
Нет.
Я больше не буду связана.
— Кажется, твоя жажда крови пробивается наружу, — говорит он, обматывая веревку вокруг обеих рук. — Очень скоро ты проголодаешься. Но мне нужно кое-что сделать, подготовиться к вечеринке, нельзя, чтобы ты все испортила. Сегодня у тебя был свой шанс, ты должна была им воспользоваться.
Затем он набрасывается на меня, работает быстро, пока я снова не оказываюсь связанной, на этот раз, лежа на животе.
— Сладких снов, Ленор, — говорит он. Я слышу, как он подходит к окну и снова двигает штору. Выключает лампу, задувает свечи и оставляет меня в темноте.
ГЛАВА 9
Жажда.
Дикая жажда.
Я мечтаю о реках крови, об океанах, обо всем немыслимом. Эта жажда глубоко внутри, превращает мои внутренности в пустыню, я ощущаю мучительную боль и страстное желание чего-то непостижимого.
Я потерялась в своих желаниях.
Превратилась в наркомана, ищущего следующую дозу.
Я ненавижу то, кем стала.
Никакого контроля.
Никакой жизни.
Никакой любви.
Если бы я не чувствовала себя такой опустошенной от жажды и голода, я бы плакала обо всем, что потеряла. Родители, друзья, учеба, будущее, которое когда-то казалось таким скучным и предсказуемым, но в то же время радостным и многообещающим.
Я не могу быть тем, кем стала.
Этой… штукой.
Этим существом.
Но в глубине души чувствую порыв, который вгоняет меня в землю, порыв, который в конечном итоге уничтожит меня.
Моя истинная натура.
И все же есть и другая часть меня.
Глубокая и темная, сидит внутри, как и всегда.
Колодец.
И если я загляну туда, то смогу увидеть там полумесяц, поблескивающий на воде.
Приглашение выпить оттуда.
Место силы и энергии, которое было отрезано от меня всю жизнь из-за рун, проклятий и заклинаний, или что там, черт возьми, родители делали со мной без моего ведома.
Все это снова доступно.
Это можно взять.
Так что я беру.
— Ленор?
Я моргаю, поднимаю лицо от простыней, видя, как включается лампа (полагаю, лампа королевы Виктории), затем вижу Вульфа.
— Я тебе не мешаю? — спрашивает он.
Мгновение я смотрю на него, мои щеки краснеют от воспоминаний о нем у меня между ног. Два дня… Может, и хорошо, что я не помню всего.
— Ты думаешь, я хочу еще? — спрашиваю я его хриплым ото сна голосом. — Потому что это не так.
Он улыбается мне, легкая усмешка отражается в его золотистых глазах.
— Я бы сделал это, если бы ты была еще на той стадии, но а так — нет, — на мгновение он выглядит взволнованным. — Не то чтобы мне не понравилось…
— Все в порядке, — говорю я.
Боже, пожалуйста, не говори больше ни слова об этом.
Он вопросительно смотрит на меня.
— Ты читаешь мои мысли? — спрашиваю я его.
Он качает головой.
— У меня нет такой способности.
— Способность, — размышляю я. — Так это не вампирские штучки?
— Это способность Солона, — говорит он, указывая на мои руки. — Хочешь, я тебя развяжу?
Я киваю.
— Солон — не обычный вампир, — продолжает Вульф, сначала развязывая мое правое запястье. От него пахнет укропом и мятой.
— Отлично, — бормочу я. — Мне так повезло, что меня похитил необыкновенный вампир, — я делаю паузу. — Что делает его таким особенным?
Кроме того факта, что он просто существует.
Вульф мгновение смотрит на меня, прежде чем протянуть руку и расстегнуть другое мое запястье, кожа начинает болеть, когда давление ослабевает.
— Может быть, то же самое, что делает тебя такой особенной.
— Он наполовину ведьмак?
Он качает головой, подавляя улыбку.
— Нет. И он бы помер, услышав, как ты говоришь это… так что, прибережем это как боеприпасы на другой день. Он наверняка снова выбесит тебя.
Освобожденная от веревок, я поднимаюсь, чувствуя, как ноет спина. Я думала, вампиры не чувствуют боль. Дерьмовая сделка.
Вульф спускается к моим лодыжкам, его светло-каштановые волосы отливают блондином в свете свечей.
— Зачем ты меня развязываешь? — спрашиваю я. — Ты помогаешь мне сбежать?
— Сбежать? — спрашивает он, глядя на меня снизу вверх, слегка нахмурив брови. — Нет. Отсюда нет выхода.
Говорит это так просто, что у меня колит в сердце.
Он быстро улыбается.
— Прости. Прозвучало как-то неправильно.
— Но это правда, верно?
— Это правда, — он вздыхает и переходит к другой моей лодыжке. — Я развязываю тебя, потому что Солон велел мне это сделать.
— И ты делаешь все, что он говорит. Он… заставил тебя?
Еще одна сдерживаемая усмешка.
— Нет. Я во многом похож на тебя. Прирожденный. Мой тридцать пятый день рождения был очень похож на твой.
— Подожди, — говорю я, наклоняясь вперед, потирая вмятины на запястьях, пытаясь не обращать внимания на отсутствие татуировок. — Не в двадцать один разве?
— Мужчины перерождаются в тридцать пять. Это дает женщинам некоторое преимущество, да? Они получают больше опыта. Хотя, думаю, когда живешь столетиями, эти четырнадцать лет не играют большой роли. А если человек не идентифицирует себя как мужчину или женщину, то это может произойти в любой промежуточный период.