— Ты мне? — спрашиваю я.
Он заходит мне за спину и отодвигает мое кресло.
— Да, тебе.
Затем он подходит и протягивает руку, выглядя как вампир с головы до ног: волнистые черные волосы, холодные, гипнотизирующие глаза, длинное черное пальто поверх шерстяных брюк цвета древесного угля, накрахмаленная белая рубашка, сверкающие стальные часы.
И я встаю.
Без его помощи.
Потому что я в нескольких секундах от того, чтобы отбить его руку, но понимаю, что, вероятно, мне следует вести себя хорошо. Абсолон не влюблен в меня, но он очарован, и мне нужно держаться за ту маленькую точку опоры. Чем больше я смогу понравиться ему, тем лучше. От этого зависит моя жизнь.
— Хочешь что-то сказать? — говорит он себе под нос, снимая пальто и вешая его на спинку стула.
Я игнорирую его, подхожу к бару и прислоняюсь, ожидая свой напиток.
— Ты тоже куришь сигары? — я спрашиваю Вульфа, надеясь, что он курит.
— Не сегодня, — отвечает за него Абсолон. — Ему нужно подготовиться к вечеринке.
— Ты имеешь в виду аукцион, — практически выплевываю я, поворачиваясь лицом к Абсолону, мои ногти впиваются в стойку в порыве гнева.
Выражение лица Абсолона становится угрожающим, когда он смотрит на Вульфа.
— Уже сообщаешь ей подробности? — напряженно спрашивает он.
— Я думал, она знает.
Абсолон хватает меня за руку, отрывая меня от барной стойки. Он бросает взгляд на царапины на дереве под ним, а затем одаривает меня таким свирепым взглядом, что мне хочется повернуться, убежать и спрятаться.
— Солон, — резко произносит Вульф, достаточно резко, чтобы Абсолон встретился с ним взглядом. — Извини. Это была не ее вина.
Свирепость во взгляде Абсолона лишь немного смягчается, становясь более холодной и расчетливой.
— Я знаю, что твоя, Вульф. Не беспокойся. Просто приготовь напитки.
Затем он хватает меня за руку и тянет прочь от бара к стеклянной двери в сигарный салон. Он открывает дверь и практически вталкивает меня внутрь. Я спотыкаюсь на несколько футов, прежде чем ухватиться за спинку кожаного кресла, смотря на Солона тем же злобным взглядом, которым он одарил меня ранее.
Конечно, его это не беспокоит.
— Садись, — говорит он мне, кивая на кресло.
— Мне удобнее стоять, — говорю я ему.
— О, правда? — он качает головой и проходит мимо меня к встроенному хьюмидору17 в углу. За исключением хьюмидора и рядов старых книг вдоль стен, обстановка такая же, как и в главной гостиной, темная и роскошная. — Хочешь выкурить сигару стоя? — спрашивает он, прежде чем залезть в хьюмидор.
— Кто сказал, что я курю сигары? — кричу я ему вслед.
Он держит в руках две сигары и резак для сигар, и снова указывает на стул.
— Садись, — говорит он, выуживая из кармана пачку спичек. — Не заставляй меня повторять. Чем послушнее ты будешь, тем лучше это будет для тебя в конце концов.
— Почему? — спрашиваю я, но грубо плюхаюсь в кресло. Не знаю, почему я не получила изящных движений, став вампиром. Абсолон и Вульф словно скользят в своих движениях.
— А ты как думаешь, почему? — спрашивает он, усаживаясь напротив меня со всей элегантностью, которой мне так не хватает. Он отрезает кончик своей сигары устрашающим щелчком острых лезвий резака и засовывает кончик в рот, раскуривая. Пламя отбрасывает тень на половину его лица, складка между бровями похожа на расщелину.
— А ты не умеешь щелкать пальцами, чтобы зажечь? — спрашиваю я его. — Вульф умеет.
Он свирепо смотрит на меня, щеки втягиваются, когда он тянет дым из сигары. Наконец, он убирает ее, дым валит с его губ.
— Могу, — говорит он. — Но считаю, что это сплошной выпендреж.
Затем он зажимает сигару между зубами, клыки почти прокалывают ее, протягивает руку и отрезает кончик от другой сигары, протягивая ее мне.
— Возьми.
— Я не курю.
— О, так вот почему в твоей квартире пахло травкой? — сухо говорит он.
Упоминание о квартире, о травке приводит меня в другое состояние. Я на мгновение смотрю на Абсолона и понимаю, что больше не могу позволить себе упрямиться, если хочу вернуться к своей прежней жизни. Очевидно, что у меня нет шансов вернуться обратно, но будучи живой хоть какие-то шансы будут, а будучи мертвой — нет.
— Отлично, — говорю я, забирая у него сигару. Засовываю ее в рот и жду, пока он зажжет еще одну спичку. Пламя танцует, а он близко наблюдает за мной.
— Вдохни, — говорит он. — Полностью в затяг.
Я чуть не подавилась.
— Сигару так не курят! — говорю я ему.
— Почему это?
Я вынимаю сигару изо рта, чувствуя, как гудит от нее кожа.
— Можно повредить легкие. И заболеть раком. Это не сигарета. Надо держать во рту, отпускаешь и…
Мне не нравится легкая улыбка на его губах.
— Повреждение легких? — повторяет он. — Мы гребаные вампиры, Ленор. У нас иммунитет. Затянись.
Это кажется таким чертовски неправильным, но я делаю то, что он говорит, потому что мне любопытно. Я вдыхаю дым, густой и черный, и я знаю, что прямо сейчас должна ужасно кашлять, но пока что… чувствую себя хорошо. Дым такой гладкий. Немедленно расслабляюсь, получая множество приятных ощущений в затылке, и глубже погружаюсь в кресло, едва замечая, как входит Вульф и ставит напитки на стол.
— Она быстро учится, — комментирует Вульф, с впечатлением оглядывая меня.
— В ней много чего скрыто, — размышляет Абсолон. Затем он бросает на Вульфа многозначительный взгляд, и тот выходит из комнаты, закрывая за нами дверь.
— Что, черт возьми, в этой сигаре? — мечтательно спрашиваю я, любуясь тем, как она выглядит в моей руке. Пока что это лучше, чем любая травка.
— Ничего особенного, — говорит он. — Кубинская. Но влияет на нас по-разному, особенно когда куришь ее так, как это делаем мы.
Боже. Комната начинает наполняться клубами дыма, и я чувствую, что погружаюсь все глубже и глубже, теряясь в тумане.
Но какой бы расслабленной я себя ни чувствовала, Абсолон остается настороже, пристально наблюдая за мной.
— Ты хочешь есть? — спрашивает он.
При упоминании о голоде я сжимаю челюсти.
— Что именно?
— Ты неделю ничего не ела.
— Я пробыла здесь неделю?
Боже мой.
— Ты вообще ешь еду? — спрашиваю я его. Захочу ли я когда-нибудь снова есть?
Он слегка кивает.
— Да. Наш вкус обостряется. Хорошая еда — это потрясающе. Плохая пища на несколько недель лишает аппетита. Нужно учиться быть очень разборчивым в том, что потребляешь, но одна из прекраснейших вещей в жизни — это наслаждаться хорошей едой в сопровождении хорошего алкоголя, а затем, возможно, сигарой.
— А потом кровью.
Он наклоняет голову, изучая меня сквозь дым, его взгляд скользит по моему носу, моему рту.
— Еда предназначена для наслаждения. Но это не помогает нам выжить. В отличии от крови.
— Но ты наслаждаешься…этим.
— Это еще мягко сказано. И тебе это тоже понравится, — он вынимает сигару изо рта и кладет ее в пепельницу. — Аметист испугалась тебя сегодня, а ее не так-то легко напугать. Думаю, в тебе есть нечто, от чего она захотела убежать в другую сторону.
— Я была милой, — тихо говорю я.
— Милой, — говорит он с сухим смешком, доставая ключи из кармана. — Все это не для того, чтобы быть милой. Ты учуяла ее запах. Я знаю, потому что раньше тоже чувствовал ее запах. Засахаренный имбирь, сладкие штучки и кровь. Верно?
Я ничего не говорю, все приятное жужжание от сигары исчезает, как колеблющийся дым.
— Ты не просто хотела попробовать ее на вкус, ты хотела накормиться. Это твоя жажда крови, заключительная стадия, просто она более умеренная, чем я думал. Вот что происходит, когда ты только наполовину монстр.
Он открывает лезвие своего швейцарского армейского ножа, и я с широко раскрытыми глазами наблюдаю, как он подносит его к шее, делая быстрый и жестокий надрез вдоль кожи. Кровь вырывается на поверхность, наполняя воздух ее запахом, который поражает меня так сильно, что чуть не выводит из равновесия, затем она проливается, окрашивая воротник его белой рубашки в красный цвет.