***
Тем вечером в «доме на Кудамм» людей было гораздо больше, чем он мог в себя вместить. В огромных залах стоял невероятный шум, — переплетение тостов, смеха, пьяных голосов, сальных анекдотов и всего того, что обычно произносят люди, изображающие излишнюю радость при виде шнапса, шампанского или друг друга.
Для Харри и Агны Кельнер вечер был очень удачным: никого из тех, кто своим взглядом отмечал в невидимом журнале их присутствие, не было. Гиринг, Гиллер, Гиббельс, и даже его жена отсутствовали, и все выглядело так, будто никто не знал, где они.
Уходя из дома, в котором Кельнеры пробыли около часа, Агна услышала, как чей-то пьяный голос сказал: «Наверное, они опять в своем за… замке».
Эдвард удивленно наблюдал за тем, как Элис вытянула из его портсигара сигарету и наклонилась к огоньку зажигалки, прикрытому от ветра его рукой. Сейчас они были далеко от Кудамм и от Груневальда, — где-то на ночном, загородном шоссе. Элис даже не знала точно, где именно.
— Давно ты встречаешься с Ханной?
Она посмотрела вверх, чтобы поймать взгляд Эдварда, что было совсем не трудно, потому что он сам непонимающе смотрел на нее, сведя брови на переносице.
— Мы встречались раньше, примерно полгода.
Пламенный кружок сигареты Милна описал в темноте траекторию, и застыл на месте.
— А ты? Давно куришь?
— С сегодняшнего дня.
Элисон прошла вперед, развернулась, и медленным шагом вернулась к Милну.
— Если ты хочешь быть с ней, я…
К удивлению Элис, ее голос сорвался, и она не смогла договорить.
— О чем ты?
— Магда Гиббельс видела вас. Правда, она не уточнила подробностей, но, думаю, все и так ясно.
— Агна, послушай…
— Не трогай меня!
Эл закричала, когда Эдвард коснулся ее руки.
— Меня никто не смеет трогать! Никто!
Выкрикнув слова излишне четко, она обошла Эдварда, и побежала к машине.
— Кто он? — спросил Милн, когда Элис перестала плакать.
Ему, не раз видевшему, как могут вести себя иные мужчины с женщинами, не нужно было объяснять, что за словом «никто!» стоит вполне конкретный кто-то.
— Кто он? — вопрос прозвучал настойчивее.
— Ты ничего не сможешь ему сделать, и он… не успел.
***
Они вернулись в Груневальд ночью. Эл, измученная переживаниями, заснула мгновенно, а Эдвард, дождавшись, когда ее дыхание станет ровным и глубоким, переоделся и вышел из дома Кельнеров, и на скорости более ста километров в час погнал «Мерседес» к дому № 34 на Кайзердамм. После долгих расспросов Элис наконец-то назвала имя, а потом обняла Эдварда, и только это немного замедлило его гнев. Теперь же, круто разворачивая «Мерседес» на площадке перед домом Гиринга, Милн был очень рад, что сейчас его никто не задерживает. Он удивительно легко, — до абсурда, — проник в комнаты министра. Хотя «проник» — это, пожалуй, слишком громкое слово. По пути на второй этаж фешенебельного дома ему никто не встретился.
Может быть потому, что охранять дядю Херманна было не самым приятным занятием, а охранять пьяного дядю Херманна, обколотого наркотиками, — тем более. Невменяемый министр, — вот что увидел Милн, когда остановился у края красивого персидского ковра. Золото, хрусталь и снова золото, — такими, в общем обзоре, были покои рейхсмаршала, давно переставшего быть героем войны. Пара золотых шприцов с остатками наркотика валялась возле его толстого тела, нелепо растянутого на ковре рядом с кроватью. Несколько минут Эдвард молча смотрел на него, решая, что именно стоит с ним сделать, как вдруг тело у его ног пошевелилось, собралось с силами и бессвязно пробормотало:
— Ка-а… Ка…рин…
Рука с толстым запястьем потянулась к ноге Милна, и на удивление крепко вцепилась в лодыжку блондина.
— Ка-а-а…
— Нет, Херманн, это не Карин.
Взгляд Гиринга никак не мог сфокусироваться на высоком человеке в черной одежде, но он без слов понял не прозвучавший вопрос, сказав:
— Потому что она умерла. Умерла, слышишь!
Рука медленно разжалась, выпуская ногу Милна, и Гиринг зашевелился в тщетных попытках узнать автора этих слов или хотя бы голос, который их произносил. Эдвард, опустившись на колено, крепко схватил его за волосы, и произнес тихо, вдавливая каждое слово в мозг министра, разъеденный наркотиками:
— Ты понял меня, Гиринг?
Эдвард с ненавистью посмотрел в плывущие перед ним глаза. Вялый кивок головы, и губы, сложенные трубочкой беззвучно ответили «да», и Милн продолжил:
— Если ты еще раз тронешь Агну Кельнер, я сдам твое секретное досье фюреру, а потом вобью гвозди в твою голову и подвешу тебя на Александерплатц, пока твои руки не выйдут из суставов, и ты не попросишь меня о смерти.
Он с отвращением отбросил в сторону голову Гиринга, которая без его поддержки замоталась из стороны в сторону, и на мгновение закрыл глаза. Снова наклонившись к министру, Милн прошептал:
— Я очень надеюсь, Херманн, что ты запомнил мои слова.
Рыбий бессмысленный взгляд, такой лукавый без наркотиков, наконец-то остановился на лице Милна, и тонкие губы министра произнесли:
— Да… Гейдрих. Но моя Ка-рин…как она могла…
Эдвард не стал его слушать. Он вышел из дома Гиринга так же свободно, как и вошел. И, садясь в «Мерседес», точно знал, что министр услышал и понял его. Да, Гиринг принял его за Гейдриха. И так даже лучше. Ибо Гейдрих был самым лютым из всех возможных нацистов рейха. Тем, кого боялся не только Гиринг, но даже сам невозмутимый Гиллер.