"Даже это я не могу сделать правильно", — засмеялась она вслух.
Но на следующее утро полосы стали красными.
Потом — фиолетовыми.
А когда она надела свитер с длинными рукавами в +25, поняла:
Это не про смерть.
Это про то, чтобы хоть что-то чувствовать.
Анна лежала на полу в ванной, прижав окровавленное запястье к холодному кафелю.
Кровь растекалась по белой плитке, как чернила по бумаге — медленно, неумолимо, превращаясь в странные узоры.
"Любовь — не сцена из драмы, где двое плачут от счастья. Это шрам на запястье, что прячут от мамы под длинными рукавами", — шептала она сквозь слезы, повторяя слова, которые теперь казались единственной правдой в ее жизни.
Она провела лезвием еще раз — глубже, злее, будто пыталась вырезать из себя всю эту боль, всю эту тоску, всю эту любовь, которая теперь казалась такой же фальшивой, как дешевые таблетки, что она глотала горстями.
Кровь.
Она сочилась из ран, смешиваясь со слезами, капала на пол, на одежду, на старые шрамы, которые уже никогда не исчезнут.
Анна сжала кулаки, чувствуя, как боль пронзает ее, как молния — острая, чистая, настоящая.
"Почему?"
"Почему он?"
"Почему я?"
Вопросы крутились в голове, как бешеные псы, грызя ее изнутри, не давая передышки.
Одиночество.
Она закуталась в одеяло, но оно не грело.
Она закрыла глаза, но он все равно был там — с той девушкой, с теми же объятиями, с той же улыбкой, которая когда-то предназначалась ей.
"Я ненавижу тебя", — прошептала она в темноту.
Но это была ложь.
Она ненавидела себя.
За то, что поверила.
За то, что разрезала кожу вместо того, чтобы просто забыть.
За то, что до сих пор держала его камень в кармане, даже когда знала правду.
Ночь.
Она не спала.
Не могла.
Мысли бились в черепе, как птицы в клетке, вырываясь наружу через рыдания, через крики, через лезвие, которое снова и снова возвращалось к коже.
"Я не хочу так жить", — думала она.
Но и умирать она тоже не хотела.
Она просто не знала, как перестать чувствовать.
Глава 5
Утро.
Солнце светило в окно, но Анна его не видела.
Она лежала на полу, обмотанная грязными бинтами, с пустыми глазами, глядя в потолок.
"Любовь — не сцена из драмы..."
Она повторила эту фразу снова, как мантру, как проклятие, как единственную правду, которая у нее осталась.
А потом взяла лезвие.
Снова.
Потому что другого выхода у нее не было.
Потому что боль была единственным, что напоминало ей — она еще жива.
Но где-то в глубине, под всеми этими шрамами, под всеми этими слезами, оставалась крошечная надежда.
Надежда, что однажды...
Однажды это закончится.
Ветер хлестал по лицу, вырывая слезы из глаз еще до того, как они успевали скатиться по щекам. Анна стояла на краю, босые ноги вросли в холодный камень обрыва. Внизу волны бились о скалы, будто торопились забрать ее первыми. Она решила что эта жизнь ей не к чему. Единственное что осталось у нее – это кровавое лезвие которое источилось об ее кожу.
Она уже наклонилась вперед, когда вдруг — тепло. Крепкие руки обхватили ее сзади так внезапно, что сначала она подумала — это ветер. Но потом почувствовала, как его грудь прижалась к ее спине, как пальцы вцепились в ее свитер, как сбивчивое дыхание обжигало шею.
— Не отпускай, прошептал он. Просто так, без имени, без просьбы, как будто эти два слова были единственным, что осталось в нем после долгого бега. Его руки дрожали сильнее, чем ее.
Он не стал ничего говорить по дороге. Пронес ее до машины, как хрупкую вещь, усадил на сиденье, пристегнул ремень своими руками. В салоне пахло рыбой, мокрой собакой и чем-то еще — может быть, страхом. Его пальцы барабанили по рулю всю дорогу.
В доме горел камин. Настоящий, не для красоты — пламя лизало черные кирпичи, бросая тени на стены. Он укутал ее в одеяло, которое пахло дымом и солью, принес чашку чая, но она не могла разжать пальцы, чтобы взять.
— Это моя сестра, — сказал он наконец, когда чай остыл. Просто сказал, глядя в огонь.
— Третья стадия. Врачи дали полгода, но я знаю — меньше.
Анна подняла глаза. В камине треснуло полено, осыпая искрами.
— Она приезжает по выходным. Я вожу ее к морю, потому что она говорит, что хочет запомнить его. Сегодня... сегодня было плохо. Она плакала. Я обнимал ее, потому что больше ничего не умею.
Его голос сорвался на последнем слове. Он повернулся к окну, но она все равно видела - по тому, как напряглись его плечи, как сжались кулаки - что он плачет.
— Я не знала,- прошептала Анна. Ее руки сами разжались, потянулись к нему, но остановились в воздухе. —Я думала...
—Что я такой же мусор, как все остальные? — Он резко обернулся, и в его глазах было столько боли, что она физически отпрянула. — Да, я обнимал ее так же. Потому что завтра, может быть, уже не смогу.
Они сидели молча, пока огонь не превратился в угли. Когда она наконец заговорила, голос звучал хрипло, будто она все еще стояла над обрывом.
—Мне стыдно.
—Не надо.- Он потянулся, вытер сажу с ее щеки большим пальцем. —Я бы тоже подумал плохое.
Она вдруг поняла, что дрожит - не от холода, а от того, что внутри что-то лопнуло, как лед весной. Ее руки сами нашли его, вцепились в куртку, прижались лбом к его плечу.
— Я испугалась, - выдавила она. —Так сильно испугалась.
Он обнял ее, уже не так отчаянно, как на обрыве, но крепко. Его пальцы в ее волосах, дыхание ровное, живое. Огонь догорал, но в комнате было тепло.