Женская агрессия… Наша страна оказалась впереди планеты всей по числу женщин-камикадзе, шахидок, у нас их насчитали 30, ни в одной стране столько пока нет. Они либо погибли, либо были остановлены, когда шли, чтобы убивать всех вокруг себя. Их хорошо описала Юлия Юзик. Кто интересуется каждой из этих женщин подробно, отсылаю к ее книге «Невесты Аллаха», где все они названы по фамилиям. Описано, кто куда делся, кто как умер или кто как был схвачен.
Самые знаменитые памятники Второй мировой войны — это женщины с мечом. То есть мама с мечом. Без ребенка, но с холодным оружием. И стоят эти женщины, призванные вызывать восхищение и патриотизм, во многих городах России. Самые известные скульптуры в Киеве, Волгограде и на Кавказе. Вот они, первые террористки, как ни крамольно это звучит. Женщина-террористка как символ победы в Великой Отечественной войне. Чему тогда удивляться, что чеченская женщина обвязывает вокруг себя пояс смерти и готова взорвать и себя, и окружающих? Этот пояс — ее меч со скульптуры Вучетича. Женщина берет меч, когда убиты не только мужчины, она надевает этот пояс и идет взрывать все вокруг.
У мусульман женщина величественна и высока, она в доме святыня. Попробуй притронься к ней посторонний или не так посмотри — убьет. Женский шахидизм, пришедший от ваххабитов, в корнях своих чужд чеченскому народу. Сочетание «черная вдова» носит двойной смысл. Ваххабиты, например, рассматривают женщину как машину для воспроизводства воинов. Родив ребенка, через 4 месяца она снова должна зачать, не важно от кого — от своего мужа или снова выйти замуж, если мужа нет, — и подарить воинам Аллаха нового воина. «Черная вдова» — это по-нашему почти веселая вдова. Для большинства чеченцев это прозвище звучит осуждающе. Чеченский народ против невест Аллаха. Не случайно многие из них в Чечне стали изгоями и вынуждены были эмигрировать в ближнее зарубежье.
Откуда взялись эти вдовы? Их готовили из женщин, которые находились в тяжелейшем состоянии после чеченского стресса. А стресс этот охватывает, по мнению чеченских психологов, 80 % населения. Даже если они и слегка преувеличивают, эта цифра все равно огромна.
Тут, кстати, уместно вспомнить недавнюю беседу с психологом, изучающим стрессы и конкретно «чеченский синдром», Леонидом Китаевым-Смыком, автором книги «Психология чеченской войны». Недавно Павел встретился с ним случайно на Пушкинской, и, когда рассказал, что изучает проблему фанатизма, Леонид Александрович с удовольствием поделился своими исследованиями по поводу чеченского стресса.
Корни чеченского стресса — безнадежность, бесперспективность, отчаяние. Сначала чеченских женщин, у которых погибли дети в первой и второй чеченских войнах и продолжают, как и наши российские солдаты, погибать, потому что большинство молодых чеченцев не мыслят себя без того, чтобы влиться в ряды боевиков, — сначала их обнадеживали наши демократы, потом сепаратисты, ваххабиты. Но надежды остались надеждами, а люди продолжали погибать, и им ничего не оставалось делать, как самим взяться за оружие. У матери отняли ее ребенка — он был для нее всем, она не была феминисткой, эмансипированной бизнес-леди. Какой у нее выход? Она выбрала войну. Если дети пропали без вести, это не менее тяжело, значит, души их находятся в скитаниях, мучаются, вместе с душами непогребенных родственников.
Возникает тоска. Это не просто литературный термин, который мы так часто употребляем, это психиатрический феномен, который связан с реальной физической болью. Как он проявляется? Эту боль легко представить, если вспомнить, как, будучи не подготовленными к тому или иному физическому упражнению, нагрузке, мы начинаем рьяно браться за дело, а потом ощущаем несколько дней боли в мышцах, костях. Такова же боль при военном стрессе, только она в десять раз больше, чем после занятий в тренажерном зале после длительного перерыва.
Она может возникнуть как тоска по утраченному дому, когда пострадавшие видят свой дом разрушенным, разграбленным, свое гнездо разбитым. Есть у этой тоски и еще одно проявление — кажется, что все небо давит сверху, а земля под ногами раскаленная, горячая.