— Фостер. Кайл Фостер.
Это был крупный, сильный на вид мужчина, с густой бородой и всклокоченными светло-русыми волосами; его серые, стального оттенка глаза смотрели пристально и внимательно. Опасный человек, интуитивно ощутил Лаш.
— Как все прошло? Были проблемы?
— Ничего особенного. У меня свои связи. Есть люди, которым можно поручить подобную работу, — надежные, осмотрительные, неболтливые. К тому же никто не подумает, что я могу быть с ними как-то связан.
— Вы говорите о «Сынах американской свободы»? — с улыбкой сказал Фостер.
— Откуда вы знаете? — с удивлением и одновременно с недовольством спросил Лаш. С удивлением — потому что они знали, и с недовольством — потому что это означало, что они за ним следили. Что они ему не доверяли.
— Мой хозяин, как вам известно, не любит неожиданностей. Как только он узнал, что ваш человек… Блонди — так, кажется? — Лаш закивал. — Как только он узнал, что Блонди получил то, что ему было нужно, — Фостер покровительственно похлопал по деревянному боку ящика, — и направляется к вам, он попросил меня поехать и… встретиться с вашими людьми.
Сделанная Фостером пауза намекала на некий темный подтекст этого, казалось бы, невинного замечания. И подтекст этот мог быть только один. Но Лаш, надеясь, что интуиция его не обманывает, все же задал вертевшийся на языке вопрос:
— Встретиться с моими людьми? Что это значит?
— Думаю, вы знаете, что это значит.
— Всех? — прохрипел Лаш, чувствуя, что задыхается. — Но зачем?
— Ненужные свидетели. — Фостер вынул из кармана девятимиллиметровый пистолете глушителем. — Поэтому я здесь.
Лаш встретился глазами с Фостером, увидел его холодный, немигающий взгляд, наведенное на него дуло и медленно кивнул.
— Полагаю, у меня нет возможности для маневра? — спокойно и деловито проговорил Лаш. Он достаточно много повидал в жизни, чтобы понимать, что ни мольбы, ни вспышки бессильной ярости не возымеют действия. — И нет такой суммы, которая убедила бы вас убрать пистолет и покинуть мой дом?
Фостер еле заметно улыбнулся:
— Тогда я буду покойник, а не вы.
— Понимаю.
Повисло молчание.
— Но мой хозяин поручил мне сделать вам одно предложение.
— Какое? — с затеплившейся надеждой спросил Лаш.
— Вы можете выбрать.
— Выбрать? — нахмурился Лаш. — Выбрать что?
Фостер пожал плечами и мотнул головой в сторону наполнявшего комнату оружия:
— Как вы умрете.
Лаш сокрушенно покачал головой. Дурак он, что ожидал чего-то большего. Но даже это было снисхождением. Снисхождением, которое Лаш ценил, потому что оно давало ему возможность принять участие в собственной смерти и было — он это понимал — продиктовано желанием смягчить тяжесть приговора, а не усугубить ее. Забавно, но он и впрямь это оценил.
— Скажите вашему хозяину… что я благодарю его.
Лаш развернул кресло, выехал из-за стола и медленно покатил вдоль прозрачных витрин у левой стены кабинета, оценивая их содержимое. Фостер шел за ним, не опуская пистолет, звук его шагов напоминал монотонный, суровый барабанный бой, под который подводят к гильотине осужденного на казнь.
Лаш переводил взгляд с одного оружия на другое, взвешивая их достоинства. Вот кривой нож гуркского стрелка, павшего во время индийского восстания 1857 года. Искривленное лезвие тщательно закрыто, ибо, по преданию, ни один гуркский нож не может увидеть свет без того, чтобы пролилась кровь.
А вот изящный дуэльный пистолет, из которого стрелял в 1137 году на Черной речке русский поэт Александр Пушкин. Он тогда стремился защитить честь своей жены от назойливых знаков внимания блестящего офицера. На той дуэли он получил тяжелое ранение, от которого и скончался несколькими днями позже, и вся Россия тогда погрузилась в траур.
Был там даже «винчестер» М-1873 — винтовка, сочетавшая непреклонную точность выстрела с высокой надежностью эксплуатации, в результате чего она и стала неким архетипом — винтовкой, которая покорила Запад. Экземпляры, имевшиеся в коллекции Лаша, были особенно редкими: эксперты по баллистике признали в них две из восьми винтовок, которыми были вооружены индейцы в битве при Бигхорне в 1876 году.
Но Лаш не стал задерживаться возле этих экспонатов: его коляска подкатила к доспехам самурая. У ног самурая лежали два меча. Теперь он знал, что выберет, другого пути у него нет.
— Самураи носили два меча, — негромко проговорил он, затылком чувствуя, что Фостер стоит прямо у него за спиной. — Катана и Вакизаши. — Он указал на длинный меч, потом на короткий. — Они были символом высокого социального положения и гордости и вместе со Священным зеркалом и Яшмовым ожерельем входили в триаду наиболее почитаемых святынь Японии.