Последовало долгое молчание. Внезапно ока подумала, что за исключением трех перпендикуляров — шпилей Адмиралтейства, Петропавловской крепости и Михайловского дворца — в этом городе господствовали линии горизонтальные, будто в разрезе горной породы. Отчасти это было продиктовано архитектурным замыслом: в досоветскую эпоху крыши близлежащих построек должны были как минимум равняться на линию крыши Зимнего дворца, но главным образом этот эффект был обусловлен обилием воды. Везде, где поверхность сорока рек и двадцати каналов Санкт-Петербурга касалась берега, она создавала впечатление безукоризненно прямой горизонтальной линии.
Она уже было намеревалась поделиться этим наблюдением с Томом, но, поймав его печальный, почти отсутствующий взгляд, передумала. Вместо этого она задала вопрос, который не переставал тревожить ее последние несколько минут.
— Том, — она устремила на него вопрошающий взгляд, — а почему ты не бывал здесь прежде? Честно.
Он помедлил с ответом, а когда наконец заговорил, ей показалось, что он не в силах посмотреть ей в глаза.
— Когда мне было восемь, мой отец купил мне книгу о Санкт-Петербурге. Мы читали ее вместе, в основном разглядывали картинки. Он говорил, что когда-нибудь свозит меня туда, что мы поедем туда вместе, только вдвоем. Наверное, я ждал, когда он меня позовет. Никогда не думал, что окажусь здесь без него.
Доминик молчала. Потом неожиданно для самой себя привстала на цыпочки и ласково поцеловала его в щеку.
Глава 52
Сенатская площадь, Санкт-Петербург
8 января, 16.03
Борис Христенко чувствовал себя виноватым. Дело было не только в том, что он ускользнул из офиса и, если начальник узнает, придется отвечать на неприятные расспросы. Скорее, дело в том, что он подвел своих коллег, а этого он терпеть не мог. До открытия в залах музея выставки Рембрандта оставалось всего три недели, и сейчас ему полагалось руководить размещением полотен. Но он обещал, а свои обещания Борис по возможности старался выполнять. Особенно когда давал их матери.
Он шел по улице, низко опустив голову, стараясь не встретиться взглядом с кем-либо из сослуживцев, которые могли бы его узнать, хотя, если б это случилось, он мог бы с полным правом поинтересоваться, почему они не на рабочем месте. Осознание этого придало ему уверенности, и он позволил себе поднять взгляд, но тут же, спохватившись, резко ускорил шаг, прошмыгнул через мост и направился вниз по набережной Лейтенанта Шмидта.
Мать попросила его купить три расписные матрешки. Она сослалась на то, что в пригороде, где она живет, таких хороших матрешек не купишь, хотя Борис сомневался, что она вообще смотрела. Он знал свою матушку, и эта просьба подразумевала двойную хитрость: чтобы он за них заплатил и чтобы он их ей привез.
Да и не для нее были эти матрешки, ясное дело. Подарки для племянников и племянниц в Штатах, куда пятнадцать лет назад смотался ее брат, сменив морозные русские зимы на влажное лето Майами. Боже, как завидовал ему Борис.
Это был маленький магазинчик, предназначенный в основном для туристов, но с отменным выбором русских сувениров. Борис выбрал и оплатил покупку, вышел на улицу и посмотрел на часы. Он отсутствовал на работе двадцать минут. Может, если припустить бегом, его отсутствия никто и не заметит?
Первый удар сбоку в ухо застал его врасплох, второй — в солнечное сплетение — согнул его пополам. Он рухнул на асфальт, в голове гудело, он дергался и хватал ртом воздух, словно золотая рыбка, выпавшая из аквариума.
— Сюда его давай, — услышал он чей-то голос и почувствовал, как его за руки и за волосы волокут по грязной мостовой через улицу в переулок. У него не было ни сил, ни желания сопротивляться. Он знал, кто они, и понимал, что сопротивление бесполезно.
Его швырнули на землю, усеянную гниющими объедками и собачьим дерьмом. Головой он стукнулся о стену, зубы клацнули, рот захлопнулся.
— Где наши бабки, Борис Иванович? — раздался тот же голос.
Он поднял глаза и увидел, что их трое и они тенью нависли над ним, будто крышки трех гробов сразу.
— Деньги придут, — пробормотал он, с трудом заставив собственные губы и язык повиноваться ему.
— Поторопи их. Две недели. У тебя две недели. В следующий раз, заруби себе, мы придем не по твою душу. К мамаше твоей заявимся.
Один из них с размаху ударил его ногой по голове, попав по носу. Он почувствовал кровь на лице, тени исчезли, раздался и смолк издевательский смех.
Он лежал неподвижно, упершись затылком в холодную кирпичную стену, глядя на перепачканные колени, порванное и изгаженное пальто, потрепанные ботинки, вымазанные собачьим дерьмом. Кровь из разбитого носа сочилась сквозь пальцы и капала на грудь мерно и ритмично, будто старые часы, отсчитывающие неумолимое время.