Ибо Том, возможно, острее, чем кто-либо другой, понимал, что человеку свойственно более всего желать именно того, чего он обрести не может. Сгинув в мировом пожарище и оставив о себе лишь воспоминания да несколько выцветших фотографий, Янтарная комната исчезла, а на ее месте родился миф. Миф, который почти мгновенно вырвался за рамки обыденного сознания и исследовательской мысли на безграничный простор воображения, где его грандиозность и великолепие не могли быть оспорены или подвергнуты малейшему сомнению. Вот почему эта копия, хотя, надо полагать, и безукоризненно точная, не могла идти ни в какое сравнение со сказочным, поистине божественным образом, который сложился в умах миллионов людей.
— Двадцать четыре года работы, — восхищенно произнес единственный посетитель, подходя к Тому. Том не признал его, полагая, что тот принял его за такого же, как он, туриста. — Двадцать четыре года на воссоздание. А светится-то как, будто золото, удивительно, верно? Поверхность отражает свет, и в то же время такая глубина, что кажется, можно запустить туда руку по самый локоть.
Том повернулся к нему, чтобы как следует рассмотреть. Сбоку он мог едва различить его профиль — меховая шапка была надвинута на уши, воротник поднят. Но в голосе этого человека было что-то знакомое, какие-то нотки, которые заплясали в закоулках памяти Тома, хотя имя их обладателя определить не получалось.
— Здравствуй, Томас.
Человек медленно повернул к нему лицо и впился в него стальными немигающими глазами. Глаза, что когда-то были такими бесконечно знакомыми и в то же время абсолютно чужими. Глаза, что пробуждали чувство ненависти и ужаса. И еще одиночества.
Глаза Гарри Ренуика.
— Гарри? — недоверчиво проговорил Том, и только тут сработал воображаемый определитель номера. — Это ты?
— Дорогой мой!
Ренуик, не уловив в интонации Тома враждебности, вытянул руки вперед, ладонями вверх, в знак приветствия. Но удивление и шок Тома мгновенно улетучились, уступив место холодной, пронзительной ярости, а последовавшая фраза не оставила ни малейших сомнений в его истинных чувствах.
— Ах ты, мерзавец! — Том сделал шаг в его сторону, правая кисть инстинктивно сжалась в кулак. Ренуик отпрянул назад, в его глазах мелькнул страх.
— Спокойно, Томас, — тихо сказал он, — не делай резких движений. Мне не хотелось бы нанести тебе увечье.
Он кивнул кому-то поверх плеча Тома, и тот, резко обернувшись, увидел, как два дюжих бритоголовых парня выволакивают за дверь перепуганную смотрительницу. Тут же в комнате появились двое других мужчин; у каждого за брючным ремнем картинно торчало по пистолету. Тот из них, кто был повыше ростом, встал рядом с Ренуиком, и Том смутно признал в нем человека, на которого указал Тернбул как на участника убийства Вайссмана в лондонской больнице. Другой подошел к Тому, по-быстрому обыскал его, потом забрал у Ренуика его меховую шапку и вышел из комнаты.
— Полагаю, ты еще не имел удовольствия познакомиться с полковником Гехтом? — обратился к нему Ренуик. — Он мой… коллега.
— Что вам нужно? — мрачно полюбопытствовал Том, понимая, что в сложившихся обстоятельствах у него нет иного выбора, как выслушать Ренуика до конца.
— Ах, Томас, — тяжко вздохнул Ренуик. Кроме одного из его оксфордских профессоров, Ренуик остался единственным, кто называл его полным именем. Он и прежде неизменно избегал любых аббревиатур, акронимов и иных упрощенных языковых конструкций, — ведь это грустно, не так ли? То, что после всего, после стольких лет, проведенных вместе, рука об руку, мы не можем с тобой встретиться запросто и поговорить, как старые друзья.
— Брось, — процедил Том сквозь стиснутые зубы, — наша дружба строилась на твоей лжи. В тот день, когда ты предал меня, между нами все было кончено. Теперь ты для меня никто. Так что, если ты пришел убить меня, давай побыстрее с этим покончим.
— Убить? — Ренуик рассмеялся и отошел к левой стене; Гехт остался на месте, не сводя ледяного взгляда с Тома. — Мой милый мальчик, если бы я пожелал твоей смерти, тебя бы уже убили. У отеля «Три короля», в том кафе на Гауптбанхоф или хотя бы сегодня утром, когда ты шел по Невскому проспекту. За последние несколько дней возможностей для этого было предостаточно. О нет, твоя смерть — хотя она и удовлетворит неизбывную потребность в возмездии, которую я испытываю всякий раз, как вижу вот это, — он приподнял правую руку в перчатке — протез и бесстрастно воззрился на нее, будто она принадлежала не ему, — твоя смерть не созвучна моим задачам.