Собравшиеся за столом утвердительно закивали, и пламя свечей, потревоженное их дыханием, нервически задергалось, и на стенах заплясали неверные отсветы.
— Он оказался намного хитрее, чем мы предполагали, скажу я вам. Однако мы не должны упускать из виду тот факт, что…
— А что, если он обнаружил там нечто действительно важное? — с каменным выражением на лице спросил Берлин. — Как близко к разгадке вы позволите ему подобраться, прежде чем начнете воспринимать все это всерьез? А что, если он отыщет картину?
После этих слов и без того бледное лицо Парижа мгновенно стало мертвенно-белым, а в комнате поднялся шум — все двенадцать мужчин заговорили одновременно.
— Братья! Братья! — Вена поднялся со стула, и шум постепенно смолк; двенадцать разгневанных мужчин нехотя, но замолчали. — Время разговоров прошло. Настало время действовать.
— Слушайте, слушайте, — нараспев произнес Краков.
— Что ты предлагаешь? — спросил Берлин.
— Две вещи. Первым делом надо устранить Кирка раз и навсегда. От одного из наших источников я только что узнал, что он прилетел в Санкт-Петербург. Если нам удастся разобраться с ним там, это будет удача.
— Я позабочусь об этом, — кивнул Берлин. — Мне надо лишь узнать, где он остановился.
— И второе, — добавил Вена, — перевезти в другое место.
— Перевезти? — прошипел Париж. — Надеюсь, ты шутишь?
— Нынешнее местоположение отслужило свою добрую службу. Но тревожные времена требуют экстраординарных мер. Надо вырвать связующее звено. Исключить любую возможность того, что кто-нибудь может хотя бы случайно раскрыть тайну картины, а с ней и все остальное. Надо найти такое место, где никто и никогда не найдет, место, которое будет известно только нам и никому больше.
— Но ведь это абсурд, — взмолился Париж, — у нас есть устав. Клятва, которую все мы дали. Охранять, но никогда не перемещать. Любое движение может дать знать о ее существовании всему миру!
— Устав был создан для другой эпохи, — настаивал Вена, — он не отвечает изменившимся условиям. Как не соответствует им и то, что ты — единственный, кому известно местонахождение. Чтобы выжить, мы должны приспосабливаться.
— Но это безумие, — продолжал возмущаться Париж.
— Неужели? А может быть, безумие — это игнорировать объективную реальность? Доверить свою судьбу стариковским капризам? Нам нужны перемены, пока еще не слишком поздно.
— Здесь есть только один-единственный человек, который настойчиво и последовательно предупреждал нас об опасности, и это Вена, — поддержал его Краков, — он доказал, что ему можно доверить великую тайну, и он предпримет все необходимые шаги, чтобы сохранить ее в неприкосновенности.
— Только один человек на Земле может быть посвящен в эту тайну, — твердо отрезал Париж, — и тяжкое это бремя он должен нести до конца своих дней. Ваши предшественники решили, что этим человеком призван быть я, и я не намерен отказываться от возложенной на меня миссии.
— В таком случае предлагаю проголосовать. — Берлин ударил кулаком по столу. — За Парижа с его безволием и бездействием, или за Вену и его волю и действие.
— Тут вам не демократия… — начал было Париж, но его протесты потонули в шумных возгласах в поддержку предложения Берлина.
— Для меня большая честь, что вы сочли меня достойным вашего доверия, — проговорил Вена, поднимаясь со стула, — однако окончательный выбор за вами.
Один за другим они вставали из-за стола, со скрежетом отодвигая кресла, и лишь трое из них на мгновение задержались и с сожалением посмотрели на Парижа, а затем перевели взгляд на семерых, которые уже стояли за спинкой кресла Вены. Париж медленно кивнул этим троим, и они присоединились к остальным.
— Это бремя длиной в жизнь, — тихо проговорил Париж, — и это мое бремя.
— Уже не твое. — Вена покачал головой. — Решение принято единогласно: отныне этот огненный факел понесет другой. Понесет в одиночку.
— Что ты хочешь этим сказать? — Глаза Парижа расширились; внезапно он осознал, что именно хотел сказать Вена.
Вена не удостоил его ответом. Он молча кивнул Берлину, который опустил руку в карман и извлек оттуда маленький блокнот и белую таблетку. Подойдя к Парижу, он положил блокнот на полированную дубовую поверхность, на него — очень аккуратно — таблетку, а рядом поставил стакан с водой. Затем отступил назад.
Париж посмотрел на появившиеся перед ним на столе предметы, потом обвел взглядом присутствующих; его глаза наполнились слезами.