– Ты, Гриня, сказки не рассказывай.
– И вовсе не сказки. А правду я говорю, – не сдавался дворовый.
Смерды загомонили, и Толоконников, чувствуя, что теряет инициативу, заметно растерялся.
– Я думаю, что вина Степана не доказана, – настойчиво повторил Федор, – тем более если слуги могут подтвердить, что он отсутствовал в момент смерти.
– Они с Семкой враги известные, – все-таки попытался Никифор Щавеевич настоять на своем.
– Насколько мне известно, обожателей у Семена было немного, а вот врагов больше чем достаточно. – На этот раз голос Федора прозвучал гораздо жестче, Арина с благодарностью посмотрела на него, но сама держалась в стороне.
Толоконников возражать не посмел и нехотя сделал знак рукой стражникам:
– Отпустите, – и добавил, обращаясь к Степану, – твое счастье, подлец, да только гляди у меня!
– А я и гляжу! – с откровенной ненавистью парировал конюх.
– Расскажите, что произошло? – приказал Федор.
Дворовые снова загомонили. Из обрывков фраз и спутанных ответов Федору удалось понять, что Семена все видели живым в последний раз после обеда. Никто не знал, что он делал на конюшне. Хотя учитывая то, что Степан ушел поить лошадей, конюшня была идеальным местом для тайного свидания. Оставалось узнать: с кем? Кроме того, настойчивость, с которой Толоконников пытался засудить невиновного, Федора насторожила. Но, с другой стороны, вражда двух дворовых стала уже притчей во языцех, и ничего удивительного в выводах управляющего не было.
Федор еще раз окинул взглядом помещение. Задерживаться здесь не имело смысла. Бросив последний взгляд на то, что осталось от Семена, он развернулся и вышел из конюшни. Толоконников последовал за ним, оставив Агафью наводить порядок.
– Что прикажете делать? – подобострастно поинтересовался он.
– Пока ничего, уберите тело и наведите порядок, а я писаря моего пришлю, он со всех показания и снимет.
Толоконников поклонился и удалился. К Федору приблизилась Арина:
– Спасибо, что отозвался, – схватила она его за руку, – пойдем, а то лица на тебе нет, устал совсем, накормить тебя надо.
Федор так удивился, что кто-то, кроме дяди, собирается о нем заботиться, что без слов дал себя завести в небольшую горницу, примыкающую к трапезной.
– Садись за стол и подожди, сейчас вернусь, – почти приказным тоном заявила девушка, а ему это даже понравилось.
Действительно, через несколько минут Арина вернулась с подносом в руках, следом за ней с кувшином следовала Настя Шацкая. Девушки быстро поставили перед Федором посуду с кусками холодной курицы, положили ломти смазанного смальцем хлеба, сметану и пироги с брусникой.
– Здравствуйте, вот откушайте, не обидьте, – мягко произнесла Настя, – и спасибо вам за Степана, выручили вы его, и за Аню спасибо!
– А за Аню-то за что? – удивился Федор, только сейчас почувствовавший, насколько он проголодался.
– Что родителям ее секрет не выдали, – краснея, произнесла Настя.
– Она тебя в монастырь понуждает идти, а ты ее все защищаешь! – возмутилась Арина.
– Кто кого понуждает в монастырь идти? – поинтересовался Федор, уплетая за обе щеки удивительно вкусное мясо и свежий хлеб.
– Да Анька все не знает, как Настю с рук сбыть! – возмущенно проговорила Арина.
– А, так поэтому ты тогда под дверью подслушивала? – рассмеялся Федор.
– Да, я ее понимаю, Аню-то, – грустно произнесла Настя, – не виновата она, что ко мне сваты не едут. И Егора она пуще жизни любит. Почему тятенька упирается? Не хочет младшую раньше старшей выдавать, а по мне, так какая разница. Каждому свой срок, и у каждого своя судьба! Никакого позору в этом нет. Правда ведь?
– Так оно и есть, – согласился Федор, – у каждого своя судьба.
– Не везет мне, да только в монастырь я не могу. Туда же надо идти, если ничто земное тебе не любо и хочешь ты принцу небесному свою любовь отдать, а не потому, что сваты не едут! Может, счастье мое запоздало или заблудилось, а уйду в монастырь, так и вовсе меня не найдет, а я ведь очень сильно буду моего суженого любить, всю себя без остатка отдам, какой бы ни был… – всхлипнула Настя и вытерла рукавом покатившиеся из глаз слезы.
Федору внезапно очень захотелось ей помочь, только как? Арина с грустью посмотрела на свою двоюродную сестру и успокаивающим голосом произнесла: