– Значит, Еремей Иванович у вас исцеления от посмертного гнева Талалея искал?
– Искал, да предание преданием, а нет ни над ним, ни над родом его никакого проклятия. Я ему так и сказала, что нету на них никакой порчи, не вижу я. Может Талалей, если и в самом деле правду люди говорят, когда гнев его остыл, сам порчу снял, только страх оставил. Вот страх боярина и ведет.
– Страх не одного Шацкого ведет, – задумчиво произнес Федор, – или страх, или любовь.
– Правда ваша, господин, только разной она бывает, любовь-то. – Ведунья замолчала и потом задумчиво проговорила: – А что Фрола касательно, то кажется мне, что секрет смерти его тоже в любви. Не знаю почему, да могу и ошибиться. Ты сам, господин, правду найдешь, и не только для других, но и для себя, – посмотрела она на него долгим взглядом, словно заглядывая внутрь. Федор торопливо отвел глаза, колдунья понимающе усмехнулась.
– А что про зеркало черное знаешь?
– Которое на Москву заморские купцы привезли?
– И это тебе известно, – констатировал подьячий, – опять скажешь, что Москва слухами полнится?
– Это я из первых рук знаю.
– И тебя англичане стороной не обошли?! – удивился Федор.
– Да, главный их приходил с толмачом, расспрашивал, неведомо ли мне что-то о том, у кого в руках это зеркало.
– И тебе известно?
– Нет, ничего, кроме… – начала было она и резко замолчала.
– Говори, раз начала, – приказал Федор, угроз повторять не стал, он почему-то понял, что смысла угрожать знахарке нет.
– Не в плохих руках зеркало это.
– Что значит – не в плохих руках? – удивился Федор.
– Не злой человек этим зеркалом владеет, в хороших руках оно, в тех, которые никому беды не причинят, вот пусть оно в них и остается… – Знахарка задумалась и как-то странно сосредоточилась.
– А могу ли я тебя о чем-то спросить? – вмешался в рассказ неожиданно осмелевший Василий.
Мелентьевна не ответила, словно не услышала вопроса. Ее мысли были далеко. Внезапно, словно рябь по воде, по лицу ведуньи пробежал страх. Она прошептала что-то и только потом опомнилась:
– Что ты хочешь узнать? – обратилась она к Василию.
– Правда ли, что секрет вечной молодости знаешь? Говорят люди, что износу тебе никакого нету.
– А ты как думаешь?
Василий пожал плечами:
– Люди зря говорить не будут.
– Люди говорят много и зря! – почти резко ответила Мелентьевна, и в ее голосе прозвучала застарелая обида.
– Тогда почему, когда Мелентьевна совсем старая становится, на смену ей молодая, веселая появляется?
– Ничего в этом колдовского нет. Это все людские побасенки. Никакой вечной молодости нет, просто когда момент придет мне уходить, на смену мне придет моя дочка.
– У вас есть дочка? – удивился Федор.
– Конечно, у всех Мелентьевн до меня была дочка. И моя мать для всех была Мелентьевной. Так нам на роду написано, а почему, никто не ведает.
– Значит, у каждой из вас только одна дочка рождается?
– На большее мы право не имеем. Только дочери и только одной можем наше умение передать. А теперь мне больше нечего сказать! Уходите! – Тон Мелентьевны неожиданно стал сухим и резким, и она отвернулась.
Так ничего и не поняв, Федор с Василием оказались за порогом казавшегося таким приветливым домика. Переглянувшись, молча отошли на достаточное расстояние и только потом осмелились заговорить.
– Говорил тебе, нечего нам делать у лихой бабы.
– Ну не обморочила же она нас, сам видел! – спокойно возразил Федор. У него из головы не выходили слова Мелентьевны о смерти Фрола Капищева.
– Откуда нам знать, порчу разве сразу почувствуешь! – перекрестился дядя и забормотал слова спасительной молитвы.
– Ничего, завтра на воскресный молебен сходишь и отмолишь! Только попоститься не придется, мы на обед к купцу Емельяну Пореченкову званы! – отстраненно произнес Федор, мысленно прокручивая все полученные за сегодняшний день сведения.