Глава 4
Положа руку на сердце, в глуши лодейнопольских лесов Игорю жилось неплохо. Мужики работали, как это водится на Руси, ни шатко ни валко. Квасили каждый день, но с работой справлялись. Валили лес, рубили сучья. Распиливали бревна в стандартный размер или пускали на доски. Затем отправляли в город. Случалось, что и налево гнали. Несмотря на все старания пресечь подобные попытки, последние нередко увенчивались успехом, и ничего не оставалось делать, как сокрушенно разводить руками, оправдывая ситуацию тем, что никогда никакое дело у нас традиционно не обходится без хотя бы и мелкого, но воровства.
Изредка возникавшие шероховатости в отношении с хитроумными мужиками быстро разрешались буквально на месте, после распития бутылки-другой самого что ни на есть примирительного средства. Своеобразной трубкой мира в таких случаях служил привычный граненый стакан, пущенный по кругу, а также задушевная беседа, в результате которой обычно выяснялось, что все друг друга уважают и не имеют ни к кому никаких принципиальных претензий.
Частенько на огонек захаживал знакомый Барину егерь, да и сам Барин, прихватив Маришку, не далее как в прошлые выходные заезжал к Игорю, затарив его всем необходимым и с пользой для тела и души проведя время на свежем воздухе. Чистый, не изгаженный смогом воздух, напоенный запахом хвои и хранящий стойкие ароматы минувшего лета, прогулки по лесу, где можно было еще встретить недобитые утренними заморозками поздние грибы, рыбалка, обильные застолья с соленьями, с моченой клюквой и брусникой создавали гармоническое сочетание всех прелестей жизни на природе.
Антонина, крупногрудая белобрысая вепшенка, поддерживала в доме образцовый порядок и всячески ублажала красивого городского парня на свой манер. Развешанные кружевные занавесочки, старые фотографии на стене, потемневшие иконы в красном углу — от всего веяло покоем и умиротворенностью.
Ничего экстраординарного не случалось. И поэтому Игорь все более и более втягивался в эту безмятежную, размеренную деревенскую жизнь. Постепенно отпускал бороду, привыкал к ватнику и резиновым сапогам.
Ежедневные застолья не были столь утомительны, как в городе. Утреннее похмелье быстро проходило после хорошей деревенской баньки с березовым, а еще лучше с дубовым веничком, когда пышнотелая Антонина, хлестко отстегав его по всему телу, сама же окачивала холодной водой и угощала кваском собственного приготовления.
Тут же, в баньке, просто невозможно было удержаться от того, чтобы шутя не притиснуть ее и либо встоячка, либо каким другим способом не снять последние остатки душевного напряжения…
Видения больше не тревожили Игоря. Голова была чиста, и тело на свежем лесном воздухе, усиленно и добротно питаемое различными кулинарными изощрениями прямо из русской печки, наливалось новыми силами…
Все это, казалось, предполагало и дальнейшую до бесконечности безмятежную жизнь.
Но получилось иначе.
Этим утром отпустившие его на некоторое время и давшие немного перевести дух проблемы некоей запоздалой волной вновь накатились на Игоря.
Во-первых, ночью был хотя и начисто забытый, но какой-то тревожный сон.
Во-вторых, звонок Барина.
И в-третьих, — внезапно нагрянувшие нежданные гости…
Они прибыли на большом черном «джипе», почти таком же, какой гнался за Игорем по городу всего каких-то пару недель назад. И хотя теперь и казалось, что все это происходило в какие-то доисторические времена, подобные ассоциации не вызывали ни малейшего восторга.
Игорь как раз собирался уезжать в город и только ждал, когда погрузится лесовоз, чтобы, оформив необходимые документы, отправить его заказчику.
Суть дела заключалась в том, что утром примчался на мотоцикле Колька, обычно в свободное время ошивавшийся у стрелочницы Надьки. А его, в свою очередь, послала Ленка, телефонистка со станции, чтобы передать Игорю всего несколько Бариновых слов, а именно: «Срочно приезжай. Получены сведения по твоему запросу. Номер „сорок четыре — пятьдесят два“»…
Колька с особенным нажимом повторил Игорю, чтобы он не забыл этот номер, потому что на этом настаивал Алексей Кириллыч, всеобщий в округе любимец и благодетель. Колька совал под нос Игорю мятую пачку «Примы», на которой для памяти в спешке был накарябан этот номер.