Гоша поначалу, казалось, смутился. Задумался. Затем лукаво подмигнул Хильде.
— Да Господь с ними, с этими свидетелями!.. — вдруг рассмеялся он. И весело забарабанил тоненькими пальчиками по бежевой коже туго набитого портфеля.
Хильда недоуменно подняла брови.
— То, что эти чудаки отказались от своих показаний, для меня ничего не значит. Я хочу вам кое-что другое показать… — испытующе посмотрев на нее, проговорил Гоша.
— Что именно? — насторожилась Хильда.
Гоша раскрыл портфель, порылся немного и достал листок бумаги. Протянул ей.
— Полюбуйтесь… Галина Николаевна… Вы и сейчас достаточно красивы. Но в молодости… просто неотразимы. Это ксерокопия.
Хильда нерешительно взяла протянутый ей листок. Взглянула на него…
Словно раскат грома расколол небо над ее головой.
Она буквально впилась взглядом в этот небольшой прямоугольник с отпечатанной на нем ее старой, полвека назад отобранной при обыске фотографией. И тотчас забыла обо всем на свете.
Она сразу вспомнила тот летний день в своем родном Кенигсберге, когда она, юная, красивая, с роскошными золотыми кудрями, спадающими на плечи, полная восторженной мечты о славе великого фатерлянда, впервые надела черную форму младшего офицера СС. Ее глаза, сияющие счастьем, смотрели теперь на нее, после стольких лет, стольких поражений и испытаний…
— «Мария!..» — пронзила ее мозг огненная мысль.
Откуда-то издалека до нее доносился издевательский голосок этого жалкого педераста, перечисляющий все ее подвиги, которые неизвестно почему вдруг стали ему известны…
— Меня давно интересовало, Галина Николаевна, почему это вы почти никогда не снимаете перчаток. И наконец-то на поминках, после вашего ухода я взял фужер, который вы держали в руке, и все-таки получил с него отпечатки ваших прекрасных пальчиков… Теперь мне известно, что именно вы два года назад убили моего отца и мою мачеху. Вы убили Илону Бутенко. Вы убили Лапина. Вы много кого убили, Галина Николаевна… И, наконец, вы убили самое Галину Николаевну Подберезкину. Именно вы!.. А помните Марию? Ту маленькую черноглазую девочку?.. Помните?.. Так вот она осталась жива. И она много мне рассказала о вас… госпожа Хильда фон Зигельберг… Кстати, не у вас ли находится и моя коллекция?.. И куда, собственно, вы дели настоящую Ларису, подсунув вместо нее труп какой-то посторонней девицы?..
Хильда положила ксерокопию в сумочку. Встала со скамейки. Медленной походкой пошла по аллее.
— Подождите! — крикнул Гоша. Вскочил. Протянул руку, пытаясь удержать ее возле себя. — Я еще не договорил!..
Застегивая на ходу портфель, он семенил возле нее, дергая за рукав плаща и быстро тараторил, стараясь привлечь ее внимание.
— Мы можем сотрудничать с вами… Я могу на все это закрыть глаза… Всем этим бумагам не давать ходу… Спрятать… О них никто никогда не узнает… А с этой Марией договоримся как-нибудь… Вы ж понимаете… Не мне вас учить… Адресок имеется… Но конечно теперь… Как говорится, командовать парадом буду я… Вы не возражаете?… Вы согласны?..
Хильда остановилась. Смерила Гошу презрительным взглядом. Отпихнула его руку, словно прилипшую к рукаву ее плаща.
— Пошел к черту!.. — рассеянно глядя сквозь него, сказала она по-немецки. Повернулась и задумчиво пошла к выходу из сквера.
Когда Гоша подходил к своему дому, то невольно обратил внимание на двух необычайно красивых высоких блондиночек, сидящих на скамейке возле его подъезда. С некоторой заинтересованностью скользнул по ним взглядом. Девицы смотрели прямо перед собой ничего не выражающими большими синими глазами. Молчали, словно бы не замечая ничего вокруг.
Гоша вошел в подъезд.
Блондинки, не сговариваясь, встали и направились вслед за ним…
Хильда возвратилась домой в крайне отвратительном настроении. И первое, на что она обратила внимание, — это поразительно гнетущая атмосфера, наполняющая ее квартиру. В первую минуту она предположила, что виной тому ее нынешнее состояние, усталость, ощущение какой-то разбитости, подавленности, вызванные внезапным, ошарашившим ее известием. О том, что Мария, несмотря ни на что, все-таки жива, прекрасно помнит ее и даже готова поделиться информацией с соответствующими заинтересованными во всякого рода разоблачениях органами. И Хильда, оказавшись в квартире, подумала, что всего лишь собственный страх пытается сыграть с ней злую шутку, заставляя ее вздрагивать даже при виде своего отражения в зеркале.
Но хорошенько осмотревшись и, не зажигая света, присев у окна погрузившейся в дремотные осенние сумерки комнаты, выкурив пару сигарет, Хильда наконец поняла, что это гнетущее состояние идет вовсе не изнутри самой Хильды. Да, естественно, она, эта ее внутренняя тревога, отчетливо накладывалась на это нечто, которое заволакивало пространство квартиры. Она сопровождала и усугубляла ощущение опасности. Но лишь отчасти.