Нине Леонидовне давно уже никто не целовал рук. И поэтому словно каким-то электрическим током внезапно пронзило ее тело…
Приведя квартиру в порядок, они уселись за столом попить чайку. Игорь предложил добавить к чаю по рюмочке ликера, благо этого добра после вчерашнего оставалось еще немало. Нина Леонидовна не отказалась. И после первой рюмки как-то слегка обмякла. Голова заметно закружилась. Настроение приподнялось. И без того словоохотливая, она пустилась в пространные рассуждения на всевозможные темы.
За первой рюмкой последовала вторая, а немного погодя — и третья…
Мало-помалу все ее существо заполнила заботливая материнская нежность к этому милому мальчику, на которого вдруг обрушилась такая непоправимая беда. Она старалась как можно более искренне выразить свою жалость к нему, излить на него всю доброту своего отзывчивого сердца и совершенно не заметила, как их тела вдруг оказались тесно прижатыми друг к другу…
И неожиданно для себя самой… она отдалась ему.
Отдалась со всей той накопившейся за долгие годы неизливаемой нежностью, лаской, с той жадностью, которые давно уже были плотно закупорены осознанием своей далеко ушедшей молодости и покорным смирением перед естественной неизбежностью угасания каких бы то ни было надежд. Словно получив неожиданную возможность ухватить последний прощальный луч склоняющейся к закату жизни.
Почувствовав в своем увядающем теле силу тугой, энергичной молодой плоти, она и сама как-то встрепенулась, вновь ожила, словно сбросив с себя бремя множества прожитых лет, таких в последнее время будничных и унылых своей безнадежной одинаковостью.
Внезапно появилась какая-то неопределенная надежда на возрождение, на возможность как можно дольше протянуть это ностальгическое ощущение молодости… Захотелось еще и еще отдаваться так же бездумно и неистово, как это случилось сейчас, не слушая никаких отрезвляющих нашептываний оскорбленного рассудка, не обращая внимания на укоризненные доводы расхожих предубеждений… Она желала этого до бесконечности. До самой смерти…
Нина Леонидовна прекрасно сознавала всю легкомысленность этого поступка, всю бесперспективность своих надежд. Но ничего не могла с собой поделать.
Она находила для себя всевозможные оправдания, перебирая в памяти известные имена. И всемирно знаменитая покорительница молодых поклонников Элизабет Тэйлор, и более близкие примеры из окружающей жизни вселяли в ее душу некоторую долю здорового оптимизма…
И вот сегодня, несмотря на отвратительную погоду, не слушая резонных доводов разума и заботливого Сергея Сергеевича, отговорившись необходимостью отдать последнюю дань памяти «бедненькой Лорочки», она увязалась за Игорем…
И лишь в ту минуту, когда тот ушел в кладбищенскую контору для оформления каких-то бумаг, а Нина Леонидовна, оставшись одна, решила зайти в церковь… Она очнулась.
Внутри пахло ладаном и царила торжественная тишина. Лишь кое-где возле икон, озаряемых рубиновым светом теплящихся лампад, изредка слышался нестройный шепот просящих о заступничестве или о прощении за неизбежные житейские проступки. Свечи в паникадилах дрожали какими-то таинственными, словно спустившимися с небес мерцающими огоньками. И в сумеречном свете тускло и загадочно сияла темная позолота старинной церковной утвари.
Из стоящего в тесном приделе скромно украшенного гроба виднелось умиротворенное восковое лицо какого-то иссушенного старичка. Немногочисленная родня в темных одеждах терпеливо дожидалась священника. Слез не было.
Нина Леонидовна огляделась и невольно как-то ссутулилась, сжалась, словно застигнутая врасплох. Лики на иконах строго и осуждающе глядели на нее. Она старалась не смотреть по сторонам, но, куда бы ни поворачивала она свою голову, всюду натыкалась на их заглядывающие в самую душу очи…
Не поднимая глаз, она робко прошмыгнула к киоску; купила свечку и, затеплив ее от другой, уже догорающей, укрепила напротив бронзового распятия. Затем перекрестилась и, низко склонясь в поклоне, тихо прошептала заупокойную молитву.
Отойдя в сторону, она случайно взглянула на группу прихожан и вдруг среди них ясно различила обращенные на нее глаза Ларисы…
— Погасла свечечка-то… — раздался сзади скрипучий старушечий голос.
Нина Леонидовна обернулась. Ее поминальная свечка, только что мигавшая трепетным огоньком, теперь одиноко стояла перед распятием, с черной закорючкой наверху и словно ослепшая…
И вот теперь, стоя у края вырытой могилы, на холодном пронизывающем воздухе, орошенная водяной пылью, которая, смешиваясь со щедро наложенной пудрой, крупными каплями стекала с ее лица, она тихо шептала про себя: