Она пропала ночью из закрытого особняка – и больше никто ее не видел. У Лялиного отца, старшего сына Николая Прохоровича и Глебова брата Бориса, тоже после этого опустились руки, и Глебу пришлось встать за штурвал семейного корабля. Он справился, стекольная фабрика продолжила работать, дела пошли даже успешнее, чем прежде… пока не наступил роковой семнадцатый год.
Тогда казалось, что все пойдет прахом.
По городу на повозках и автомобилях разъезжали революционные матросы и большевики в кожаных куртках, нагрянули они и на фабрику Клюквиных. Глеба Николаевича арестовали и уже хотели расстрелять как буржуя и эксплуататора, но за него пришли просить рабочие с фабрики. Оно и понятно, ведь они не видели от Клюквиных ничего, кроме хорошего. Хозяева построили и содержали для своих работников больницу, несколько школ для их детей, богадельню для неимущих стариков.
Как ни странно, чекисты выслушали рабочих и отпустили Клюквина. С тех пор он числился на фабрике главным инженером и председателем заводского комитета, но делал то же, что и прежде, – руководил всем. Под его руководством фабрика продолжала работать даже в самое тяжелое время – в восемнадцатый и девятнадцатый годы.
Потом жизнь начала понемножку выправляться, а когда власти объявили новую экономическую политику, Глеб Николаевич выдохнул и поверил, что все еще может наладиться.
Однако сегодня ему позвонил старый знакомый, как и он, из бывших, и сказал, чтобы Глеб все бросал и уезжал как можно дальше.
– Иначе тебя заберут!
Глеб хорошо помнил восемнадцатый год и тюрьму ЧК и очень не хотел испытать это снова. Но и бросать свою привычную, налаженную жизнь, фабрику, которой он отдал столько лет и столько труда, тоже было тяжело.
Размышляя об этом, внезапно он почувствовал на себе чей-то взгляд.
Глеб поднял голову. В кабинете, разумеется, никого не было. Никого, кроме него. Но на стене напротив стола висело зеркало. То самое, которое он много лет назад привез из Италии.
Отцу это зеркало чем-то не понравилось, и он велел убрать его в кладовую. Но когда Глеб занял отцовский кабинет, то приказал повесить зеркало здесь – оно напоминало ему о славных деньках, проведенных в Венеции, и где-то в глубине души рождало надежду, что то время еще может вернуться.
Вокруг зеркала ходили смутные слухи, но Глеб не был суеверен и на эти слухи не обращал внимания…
Утром Надежда проспала, а когда поняла, что на раннюю электричку она все равно опоздала, то стала собираться не спеша. На кухне ее настиг звонок матери. Мать была ранняя пташка, небось уже с шести утра на огороде наломалась.
Так и оказалось. Мать грозно заявила, что у нее от тяжелой работы разламывается спина и что если Надежда в течение двух дней не привезет ей «Биофон», то застанет только ее хладный труп.
Надежда прекрасно слышала, как где-то рядом играет музыка и лает соседская собака, и поняла, что мать не лежит на диване, а гуляет по участку. Кроме того, голос у нее был бодрый и сердитый, а в тот единственный раз, когда мать увезли в больницу с аппендицитом, она говорила едва слышно. Но все равно, мама есть мама, поэтому Надежда чувствовала себя виноватой. Но что она могла сделать?
Без всякой надежды на успех она снова позвонила Муське и – о чудо! – эта разгильдяйка взяла трубку.
– Муся, – наученная горьким опытом, Надежда осторожно подбирала слова, – это ты?
– Ой, Надежда, как хорошо, что ты позвонила! – бурно обрадовалась Муська. – Я как раз собиралась сама звонить. Представляешь, дельфины – это просто чудо, они мне так помогли, совершенно очистили мою память. Вот просто совсем! Теперь в голове стало так легко!
– Да? – Надежда всполошилась было, что Муська теперь забыла вообще все на свете, но сообразила, что ее-то как-то вспомнила, так что насчет очистки памяти – это обычное, как теперь говорят, разводилово, на которое попадаются только незрелые личности вроде Муськи.
«Да простят меня дельфины, – тут же подумала Надежда, – я вовсе не хочу обидеть этих очень умных и симпатичных животных».
– Муська, – строго сказала Надежда, прервав Муськин восторженный рассказ о дельфинах и об их тренере, – скажи мне честно, куда ты дела «Биофон»?
– «Биофон»? Какой еще «Биофон»?
«Так я и знала, – обреченно подумала Надежда. – Она его потеряла. Все кончено, мать прервет со мной все отношения, и все знакомые будут дружно меня осуждать как плохую дочь».
– Ах, «Биофон»… – протянула Муська. – Тут понимаешь, такое дело… Надя, ты сама виновата, ты не пришла на экскурсию…
– Я не пришла?! – заорала Надежда. – Я не пришла? Да я, как полная дура, торчала в этом особняке Клюквиных, к незнакомым людям приставала!..