Наверху нас поджидала еще одна массивная дверь, защищенная шифром. Она бесшумно открылась, когда я привела пластины в правильное положение. Non omnis moriar. Метафорическое высказывание, ставшее для одного из моих спутников суровой реальностью.
В ноздри ударил запах формалина. Лаборатория замка выглядела ровно так, как я запечатлела ее в своей памяти — алхимический инструментарий, ряды стеклянных пробирок вдоль стен под узкими каменными сводами. Раздуваемые мехами печи — плавильная печь, печь для дистилляции и покрытый золотыми символами атанор.
— Ну и бардак тут у вас, господа недомагики, — сказал Ламберт, пнув ногой валяющийся на полу экземпляр «Necronomicon’a» Абдулы Альхазреда. В лучшие времена замка за такое ему бы без лишних разговоров оттяпали ногу.
В лаборатории и впрямь царил полнейший хаос. Как будто все обитатели замка в одночасье сбежали из лаборатории, по принципу omnia mea mecum porto* не сокрушаясь по поводу оставленного имущества.
Я подошла к окну из цветного стекла, взглянув на окружающий ландшафт, словно желая убедиться, что мы действительно в Горменгасте. Острые белые пики Пустульких гор не оставляли сомнений.
Ольгерд тем временем подошёл к пробирке и взглянул на заспиртованного гомункула.
— Создание жизни искусственным путем?
Он задумчиво постучал по пробирке, рассматривая пентаграмму, поддерживающую жизнь в заспиртованном теле. В ответ на его стук гомункул распахнул глаза, заставив Ольгерда отшатнуться от сосуда и потянуться к карабеле. В глазах существа не было жизни — только ее иллюзия. В пробирке нельзя создать душу.
Я буду благодарна Лебеде, если гомункул — единственное свидетельство о сомнительных практиках ордена, которое заметят мои спутники.
— Фон Эверек, — обратился к нему Ламберт. — Не добавляй мне работы, не трогай ничего.
Ольгерд проигнорировал его просьбу и принялся рассматривать схему на столе, отодвинув в стороны колбы с разноцветными жидкостями. Он достаточно разбирался в оккультизме: чем больше вглядывался в начертанное, тем больше хмурился.
— Милена, скажи на милость… чем еще вы тут занимались?
Он повторил указательным пальцем очертания пентаграммы; золотой перстень с янтарем сверкнул в отблеске факела. Ольгерд точно знал, что видит перед собой — ему не хватало лишь немногих улик, чтобы сложить перед собой цельную картину.
— Я тайнописец, Ольгерд. Алхимией и ритуалистикой занимались другие.
Полуправда. Полуложь. Я облокотилась на стол, заслоняя собой схему, которую когда-то случайно обнаружила и из-за которой вызвала Иштвана на неприятный разговор. Sacrificium filius hominis. Ни к чему Ольгерду знать о падении ордена.
— Да, Филипек… Будь я на твоем месте, тоже бы открещивался.
Ламберт то ли из брезгливости, то ли из предусмотрительности ничего не касался, держа наготове флакон с черно-красным маслом. Не иначе как fuga daemonum из зверобоя и мандрагоры. Чародейка хорошо подготовила своего возлюбленного.
Я не видела смысла себя обелять — я не брезговала в жизни ни убийством, ни воровством, ни ложью. Но я никогда бы не принесла в жертву ребенка. Ни в обмен на вечную жизнь, ни на тайные знания, ни даже на спасение от проклятия. Тем более из того же самого приюта, в котором выросла сама.
Но Ламберт прав, никто мне не поверит. Если нечто выглядит как утка, плавает как утка и крякает как утка, то это, вероятно, и есть утка.
Как только я дотронулась до двери, ведущей в кельи адептов, неожиданный звук заставил меня вздрогнуть.
Из башни доносилась невыносимо прекрасная, почти неземная органная музыка. Без аккомпанемента в виде голоса или других инструментов — ничем не отягощенное звучание сотен труб, так подходящее высоким сводам замка.
Искусство, мне не подвластное — у меня не было ни терпения, ни таланта. Оттого восхищение игрой чувствовалось еще ярче: к нему примешивалась зависть, что такую красоту мне не создать.
Органная музыка в заброшенном замке — два словосочетания, которые никогда не хотелось услышать в одном предложении.
— Меня мои уши подводят, или…?
— Нет, тьма болотная, я тоже это слышу.
У каждого человека уникальный, как почерк, стиль игры на музыкальном инструменте. Я не единожды слышала эти чуть более протяжные, чем полагается, низкие ноты — из-за того, что правая нога музыканта была едва заметно короче левой, и оттого слабее нажим на педаль.
Я медленно сглотнула тяжелый комок в горле.
Прошло пять лет с тех пор, как я узнала о жертвоприношениях в замке и для чего они предназначались. Пять лет с тех пор, как я впустила сюда охотников на ведьм. С тех пор, как должен был быть мертв играющий свою любимую «Третью симфонию» Иштван.
Музыка в одночасье смолкла, и на смену ей пришла мертвая тишина.
Комментарий к Невзятый замок
В этой главе хочу выразить благодарность Imthemoon за публикацию в “Ведьмак и Рейневан”, а также за шикарную подборку артов к замку (в иллюстрациях на Imgur).
*omnia mea mecum porto (лат.) - все свое ношу с собой
Холера ясна (cholera jasna) - классическое польское ругательсво
========== Мертвая тишина ==========
— Филипек, ты же говорила, что замок заброшен?
У Горменгаста была чертовски дряная репутация. Послушники пугали друг друга безвкусными проделками; рассказывали о стенающих душах, заживо замурованных в каменных стенах. В деревне Гелибол поговаривали, что раньше здесь стояло пепелище, на котором древние обитатели этих земель приносили своим идолам человеческие жертвы. Но ни одного призрака в стенах замка я еще не встречала.
— Призрак, Ламберт, — холодно ответила я. — Твой хлеб насущный.
И все-таки меня терзали сомнения: в дверных проемах и на порогах никаких следов эктоплазмы. Да и призрак, играющий на органе? Застрявшие между мирами души, насколько мне известно, отличались жаждой крови, а не страстью к музицированию. Словно кто-то нарочно хотел меня напугать.
— Музыкальные призраки, хоть на свадьбу зови, — подтвердил вслух мои сомнения Ламберт.
Узкие кельи сменялись одна за другой. В полумраке можно было различить только очертания грубой деревянной мебели. В северном крыле находились мужские кельи, немногочисленные женщины жили в южном. Напускная благопристойность никого не останавливала.
— Где нам найти дневник, Милена? — Ольгерд держался расслабленно, не в пример Ламберту, напряженно сжавшему рукоять меча.
Факел отбрасывал на каменные стены вытянутые тени. В них мне почудилась какая-то расплывчатая округлая фигура с непропорционально тонкими ручками — но оглянувшись, я никого не увидела. Померещится же всякое.
— В башне. Через кельи в зал — и вверх по лестнице.
На полу виднелась засохшая лужа крови. Когда я наклонилась, чтобы рассмотреть поближе, лужа оказалась парчовым одеялом. Разум играл со мной шутки. Я готова была поклясться, что видела кровь.
— Ни единого трупа, — задумчиво отметил Ольгерд, — никогда не видел бескровной осады. А уж осад я повидал немало.
Я глубоко вздохнула. Голову ни с того ни с сего сковала резкая боль, словно в висок вонзили раскаленную иглу.
— Никс, — раздался юношеский голос позади меня.
Мои и без того растрепанные нервы не вынесли голоса, возникшего из ниоткуда. Я метнула нож в сторону, откуда шел звук. Лезвие вонзилось в дубовую дверь. Мужчина, фигуру которого едва удалось различить, даже не вздрогнул.
— Наконец-то ты вернулась! — радушие при таких обстоятельствах пугает куда больше, чем открытая неприязнь.
Пламя осветило лицо. Корвин стоял, непринужденно облокотившись о дверной косяк, и улыбался, не удостоив моих спутников и взглядом. В перчатках, вымазанных свинцовой пыльцой и грубой черной робе, расшитой алхимическими знаками. Точно такой же, каким я запечатлела его в памяти. Не может быть… Не может быть!
— Иштван уже поседел от волнения, — беззлобно упрекнул он меня. — Вгонишь старика в гроб.
Я сделала шаг навстречу. Ольгерд предупреждающе положил мне руку на плечо. Но это не призрак! Призраков могут видеть только чародеи и ведьмаки. Корвин же выглядел живым, пугающе живым.