Длань моя — сталь, смертоносный клинок справедливой богини.
Образы замелькали перед глазами: ворон, богородица, пророчица, богиня, карающая мечом… Кто может быть всеми этими существами одновременно? Кто может всегда карать справедливо, кроме Лебеды, но что общего у пророка и ворона? Не больше, чем у ворона и письменного стола. Может быть, разгадка — сам дьявол? Но при чем тут тогда богородица?
Кто в жизни не поранит кормящей руки, кто говорит одну правду? Никто! Ад и черти, как же я запуталась! Бессмыслица, бутафория, обман, а не загадка!
Обман. Как говорил Иштван? Слово изреченное есть ложь.
Ложь. Нежелание видеть правду — человеческое качество, которое так ненавидит Гюнтер о’Дим. Из-за нежелания людей увидеть свое настоящее отражение он представляется торговцем зеркалами.
— Ложь! — крикнула я. — Ты лжец!
Мое отражение скривилось в презрительной гримасе. Зеркало треснуло пополам, и я отвернулась, не желая видеть трещины, перечеркнувшие лицо крест-накрест.
Тишина, как в могиле. В чем же ошибка, чего я не учла?! Я вскочила на ноги, прошла пару шагов, прежде чем окончательно увязла в черном болоте.
«Ты была очень близка, Милена. Жаль, что время не щадит…»
Нет! У меня есть время! Как же там, что же там было…
Лик безымянный узри в темноте. Назови мое имя.
Найти лжеца, как мне разыскать его в измерении, где нет ни одного человека?!
О, святой Лебеда… Ворон, не выклевавший глаза… Уста, никогда не извергавшие ложь… Длань, совершившая справедливый суд… Беременная праведница… Суть не в том, что изреченное — ложь, а в том, чья это ложь. Гюнтер о’Дим представляется торговцем зеркалами, потому что в сделках с ним люди узнают свое истинное лицо.
«…Никого», — спокойно закончил фразу Гюнтер о’Дим.
Кривляющееся отражение, спрятавшийся в зеркалах лжец. Я выклевала глаза Иштвана, из моих уст извергалась ложь, длань моя совершила суд, далёкий от справедливого, и праведности во мне…
— Ты — лжец, — голос сел, и хрип разрезал густую темноту, когда я ринулась к зеркалу. — И имя твое — Милена.
Прежде чем я успела увидеть свое отражение, зеркало разлетелось вдребезги, будто в него кинули камень. Мелкие осколки порезали мне руки и лицо, но в тот момент я не почувствовала боли. Густая, словно уже успевшая свернуться, темная кровь потекла по предплечьям.
Слишком поздно.
По всему моему телу пробежала леденящая дрожь — верный признак животной паники. Мне оставалась доля мгновения! Как можно обогнать существо, которому подвластно само время?! Как Иштван умудрился это сделать?
— Обманул время, — задумчиво ответил Гюнтер о’Дим, появившись передо мной. — Как однажды — пространство. Должен признать, что в искусстве обмана твоему наставнику равных нет.
Все еще в человеческом обличье, хотя сейчас сквозь личину виднелась его настоящая сущность — как змея, что в любое мгновение сбросит омертвевшую кожу. Ненависть бурлила во мне не хуже отчаяния — да как он смеет судить нас, людей? В своем презрении он помнит о том, чьим душам обязан своим существованием?
Гюнтер о’Дим усмехнулся и покачал головой.
Черная жижа окутывала ноги, утягивая меня вниз. Как бы я ни пыталась кричать, я не могла издать и звука из-за забитых слизью легких. В горле бурлила кровь, живот горел болью, словно меня вспороли сверху донизу.
Лучше выжить на коленях, чем умереть с высоко поднятой головой. Я буду раскаиваться, умолять, торговаться, пока не откажет голос, а потом — молиться Лебеде, Вейопатису, Лильванни — кому угодно, в надежде, что кто-нибудь сжалится надо мной.
— Мне не нужно твое раскаяние, Милена, — утешил меня Гюнтер о’Дим. — Ведь я ни в чем тебя не виню. Всего лишь собираю долги.
Дьявол, я… ношу ребенка! Разве беременным не отсрочивают казнь?.. Разве дитя — мой выбор, Гюнтер о’Дим? Я сделала все, чтобы его не было — так почему я должна брать на себя еще и этот грех?! По воли какого-то языческого божка, по дурости трактирной бабы?
— Иногда жизнь не оставляет нам выбора, — улыбнулся Гюнтер. — Как ты не оставила своему сыну.
Конец неумолимо приближался. Каждый раз я выскальзывала из лап смерти, но теперь оказалась подвешена на веревочке, которая вот-вот перестанет виться. Вся затея с вызовом дьявола на дуэль с самого начала была чистой воды безумием.
Боль обволакивала меня, слизь разъедала кожу, я медленно и мучительно задыхалась. Пожалуйста! Я начну жить по-другому! Ольгерд… Ольгерд!
— …Не в первый раз бросает свою женщину умирать в одиночестве и муках, — продолжил за меня Гюнтер о’Дим. — Но всему наступает конец.
Слишком слабая даже для того, чтобы кричать, я умирала. В полном одиночестве и жутком страхе. Я видела тысячи убитых, но смерть других людей и своя собственная — это две совершенно разные смерти.
Всему есть своя причина. Каждое решение, что я приняла, каждый грех, что взяла на душу и каждую слабость, что себе позволила, привели меня в лапы Гюнтера о’Дима. Раскаиваюсь ли я на самом деле? Не знаю. Но так страшно мне не было никогда в жизни.
Пастырь мой… Ты приготовил предо мной трапезу в виде врагов моих… Умаслил… Кого умаслил?.. Память отказывалась мне подчиняться.
Демон устало вздохнул и отряхнул грязь с сапог. Выверенным жестом достал из сумки свиток, прежде чем зачесть голосом скучающего священника:
— Te nomine vero soloque evoco (Я призываю тебя твоим единственным и истинным именем), Agnes Filia aep Gottschalk.
Последняя абсурдная мысль, что полыхнула в моем угасающем сознании, была: «Дьявол, я еще и из черных».
Я закрыла глаза, с головой погружаясь в темноту. Жажда выжить угасала во мне, а мириады голосов, растворенных в темном океане, убаюкивали. Веки стали тяжелыми, как свинец.
— Agnes Filia aep Gottschalk, — повторил Гюнтер о’Дим. — Agnes Filia…
Он поперхнулся, поморщился, будто в его горле застряла острая кость. Когда демон попытался произнести мое имя до конца, его черные вены вздулись под бледной кожей, и неизменно спокойное лицо исказилось гневом. Что происходит?..
أم كاذب عذراء… وعاهرة الغادرة! الكذب تكمن الأكاذيب، عاهرة سبونس عاهرة أخ*!
— землисто-серое лицо Гюнтера о’Дима исказилось, вытянулось до нечеловеческих пропорций.
Кто мне помог?! Как?! Воля к жизни проснулась во мне резко и отчаянно, и я изо всех сил барахталась, пытаясь зацепиться за что-нибудь твердое. Жить! Я хочу жить, заслуживаю я этого или нет! Любой ценой!
Сквозь темную пелену я наблюдала, как мой судья рвал и метал, и хоть язык проклятий был мне незнаком, заложенная в них угроза была предельно прозрачна.
— Սատանան հազար ու մի դռնակ ունի, եթե մեկ հազարը փակ է, մեկը կհայտնվի —
На мгновение все замерло. Потом раздался оглушительный хлопок, и океан содрогнулся и изрыгнул меня из своего чрева.
Комментарий к Страшный Суд
Загадку зарифмовала, обогатила и оформила - SandStorm25. Cсылки на другие работы в шапке)
Мать лжеца - девственница (араб. пословица). Ложь порождает ложь, от шлюхи родится только шлюха!
(переиначенная армянская пословица - у дьявола тысяча и одна дверь, закроется одна, откроется другая).
Мне не удалось связаться с переводчиками, если что, поправьте языки.
Если не очень понятно, то объяснение на два вопроса:
1. Почему не умерла Милена?
2. В чем смысл загадки?
Вы найдете по ссылке:
https://docs.google.com/document/d/1RQDKArHynYkNueb_yLnh3tT9n-gnz1DIHEDyton-l8A/edit?usp=sharing
========== Корень зла ==========
Возвращение в мир живых было медленным и болезненным, словно пробуждение от дурного сна. Ещё совсем недавно едва заметные порезы заявили о себе так резко, будто до этого я окунулась в океан осколков.
Но такая боль — нет, любая боль — ничтожная цена за жизнь.
А я была, вне всяких сомнений, жива, ведь на собственной шкуре уже ощущала обыденные радости бытия: ветер со всей дури дул в лицо, а камень холодил спину даже через кожаную куртку, пока я безуспешно пыталась разлепить веки.
— Милена!
Ольгерд?..
Я больше в жизни не доверюсь голосам, зная, что они могут принадлежать кому и чему угодно. Из-за застилавших глаза слез все кругом расплывалось, но надо мной безо всяких сомнений нависло рыже-зеленое пятно. Я попыталась ему ответить, но вместо этого меня наизнанку вывернуло на каменную мозаику черной слизью, которой не так давно успела вдоволь нахлебаться.