Бур хмыкнул и неожиданно продекламировал:
– Люб вереск на западе островитянам,
Восточным таёжникам клюква родней,
Морошка по сердцу лежит северянам,
Ковыль же степной южанам милей.
Резак даже остановился от удивления. Впрочем, потом он быстро спохватился и продолжил движение. Стихотворение, на его взгляд, было очень странным. Значения половины слов в нём Куролес вообще не понял. Это что какие-то внегорные предметы? Видимо, почувствовав его замешательство, Бур дал небольшое пояснение:
– Это какой-то человеческий стих, переведённый на слововяз. Мне его тётка в детстве читала, вот в голове и отложилось. Ты как ваши гномелии упомянул, так он мне почему-то сразу и вспомнился.
– Намекаете, мол, каждый шоршик свою помойку хвалит? – спросил Резак, ухвативший примерную суть четверостишья.
– Ага. Либо чужую ругает.
Тем временем лаз впереди сузился ещё сильнее. Резаку теперь приходилось ползти на животе. И без того давно не стираная одежда испачкалась окончательно. Скрытая под ней, железная коплага чуть слышно позвякивала при каждом движении. Рюкзак съехал набок и шоркал о каменную стену слева. Ножны с мечом задевали скальную породу справа. В довершении всего ещё и приходилось толкать перед собой фонарь.
Резак вспотел и запыхался. Сзади слышалось натужное пыхтение Бура, испытывавшего схожие неудобства. В такой не особо комфортной обстановке желание продолжать разговор как-то само собой отпало. Правда, как оказалось, только у Резака.
– Послушай, давно хотел тебя спросить, – Бур говорил громко, чтобы перекрыть какофонию из шарканья и сопения, – Из какого ты септа? Почему-то в имевшихся данных по тебе он не был указан.
– Не из какого, – буркнул Резак. Однако, подумав, что такой ответ может показаться сотнику грубым, он быстро пояснил, – У Куролесов нет септов.
– Вот как? Игнорируете общегномьи традиции что ли?
– Скорее наоборот. Мы последние, кто живёт по древнему укладу.
– Хм, заинтриговал! А подробнее рассказать не хочешь?
Резак глубоко вздохнул. Рассказывать исторические факты столь же гладко и увлекательно, как сотник, он не умел. Даже если те касались его родного клана. Какое-то время Куролес собирался с мыслями. Когда пауза несколько затянулась, он, наконец, начал своё повествование:
– Вот чем отличается клан от гоблинского племени или, скажем, кобольдской скары? У сокланцев есть общий первопредок. То есть, клан это большой родовой союз. Давным-давно внутриклановые браки даже считались кровосмешением. Правда, с тех дремучих пор кланства сильно разрослись. Причём как численно, так и территорично. Ну, в смысле, вширь. Следовать древним обычаям стало затруднительно…
– Я всё это и так прекрасно знаю! – нетерпеливо перебил Бур, – Близкородственные семьи пообъединялись в септы. Просто принадлежность к общему клану перестала считаться кровным родством. Зато больше не надо было искать себе жён в чужих кланствах. Но у вас-то, почему септов нет?
– Выходит, зря я так углубился в историю, – сокрушённо отметил Резак, – Что ж, ответ прост. Куролесы всегда были слишком малочисленны и разобщены. Мы бы не смогли собрать ни одного полноценного септа. При этом мы ещё и разбросаны по всей всеберии. Да и в Лихонедрие, как я слышал, наших хватает.
– Да уж, интересный факт, – проговорил Бур и беззлобно добавил, – Знаю я пару гномов, для которых Куролес это чуть ли синоним слова «бродяга».
– Название моего клана вызывает много ассоциаций, – Резак грустно усмехнулся, – Правда, среди них вряд ли найдётся хоть одна приятная.
Путь впереди делал очередной изгиб. Назвать искривления лаза поворотами можно было лишь с очень большой натяжкой. Однако, из-за тесноты, даже им удавалось скрывать всё, что находилось впереди, хотя бы на небольшом отдалении. Проползя ещё немного, Резак резко остановился. Он перехватил фонарь поудобней, чтобы тот лучше осветил впередилежащее пространство. Сзади послышался обеспокоенный голос Бура:
– Ну чего остановился? Только не говори, что там тупик.
– Нет, – поспешил успокоить его Резак, – Как раз наоборот.
Сказав это, он с удвоенной прытью полез вперёд – туда, где вдали разливалось тусклое сияние диких светогрибов. Вскоре лаз закончился. Выбравшись из него и наконец-то встав на ноги, Резак восторженно огляделся. Грот, в котором он оказался, больше напоминал подземный сад, нежели дикую безлюдную пещеру. Всё его основание устилал зелёный ковёр мягкого мха, прекрасно росшего в сиянии многочисленных светогрибов. Впрочем, живыми светильниками грибное разнообразие грота не ограничивалось.