Он кончил, и когда заговорили инженер и моряк, сразу почувствовалось то, что бывает, когда после хорошего артиста начинает играть бездарность. Марианна Николаевна почти не слушала никого. Разговор скоро оборвался.
— Дмитрий Сергеич! А, ведь, половина третьего? — проговорил, улыбаясь, Родзянский.
— Половина третьего? — машинально повторил Оверин.
— Нас, ведь, ждут… Мы обещали быть в час.
Оверин вспомнил о Вавочке и покраснел.
— Кто вас ждет, Дмитрий Сергеич? — спросила Марианна Николаевна.
— Одна знакомая… Мы вместе ехали из Петербурга… Родственница.
— Так идите, господа… А я думала, мы поедем за город.
— Что-ж, я с удовольствием…
— Нет, нет… Не следует заставлять себя ждать… Идите… идите, Дмитрий Сергеич.
И Оверин сконфуженно встал и начал прощаться.
— Когда же увидимся? — спросила Марианна Николаевна, пожимая Оверину руку крепко, по-английски. — Вечером на бульваре?
— Непременно.
Он заплатил свою часть инженеру и вместе с приятелем вышел из ресторана.
— Ну что, готовы? — спросил Родзянский.
— Готов! — отвечал Оверин и прибавил: — Какая прелесть эта Сирена!
— То-то, я вам говорил… Но только не думайте, что победите ее.
— Я ничего не думаю… И какое мне до этого дело. На нее молиться можно!
Родзянский насмешливо улыбнулся и сказал:
— А теперь надо придумать, почему мы опоздали!
— Очень просто… заболтались с старым приятелем… А с Сиреной встретились на улице, и вы меня ей представили… Всего пять минут говорили… Так, что ли? А то Варвара Алексеевна будет в недоумении завтра на пароходе, когда увидит, что мы знакомы… Надо теперь ухо востро… События усложняются! — весело говорил Оверин.
И когда приятели вошли в гостиницу, Оверин шепнул:
— Голубчик… Не уходите скоро… Посидите вместе у нас и отвлеките Варвару Алексеевну чем-нибудь. Ухаживайте за нею. Будьте добрым товарищем.
VI
Юпитер, большой, роскошно отделанный пароход, один из тех щегольских, казовых пароходов Русского общества пароходства и торговли, которые делают крымские и кавказские рейсы, в исходе одиннадцатого часа утра, согласно расписанию, пришел из Одессы в Севастополь и стал, ошвартовавшись, у пристани, рядом с Графской.
Пассажиров, особенно классных, было порядочно. ехали целые семьи, было несколько мужчин, но преобладали одиночки-дамы, средних и пожилых лет, молодящиеся, туго затянутые в корсеты, подмазанные и с подведенными, беспокойными глазами.
Начиналась весенняя тяга в Крым и на Кавказ из разных углов России — преимущественно из Москвы — и больных, и здоровых, и ищущих отдыха на лоне южной природы, и любительниц верховой езды и катания на лодках с татарами-проводниками, и пожилых, но пылких сердцем, искательниц глухих уголков в Крыму, где так удобно, вдали от супругов, наслаждаться идиллией вдвоем с мифическими юнцами-племянниками, исполняющими добросовестно обязанности поклонников за стол, квартиру и небольшие карманные деньги.
На Юпитере только-что позавтракали, и многие пассажиры спешили воспользоваться двухчасовой стоянкой парохода, чтобы съездить осмотреть Севастополь, манивший с палубы своей красотой.
На небольшом, узком и тесном пространстве владений Русского общества, — маленькой пристани и узкого, огороженного несколькими постройками, крутого подъема, ведущего на улицу, — толпились пассажиры, встречавшие родственники и знакомые, и просто глазеющая публика, и босоногие, одетые в рвань, черномазые цыгане-носильщики, которые таскали ручной багаж пассажиров, остающихся в Севастополе, и большие сундуки и корзины из багажного пакгауза. Тут же, увеличивая тесноту, стояли извозчичьи коляски и ломовые дроги.
Вместе с лязгом паровой лебедки, выгружающей из трюма багаж, на этом тесном дворике агентства шел говор, раздавались мужские окрики, испуганные восклицания дам, боявшихся, что носильщики унесут багаж, и, разумеется, порой в воздухе стояла энергическая ругань, приправленная вариантами местного жаргона.
И над всей этой обычной сутолокою русской толпы — чудное бирюзовое небо с нависшим раскаленным шаром ослепительного и жгучего южного солнца.
— Экое свинство! Даже порядочной пристани не могли устроить!
Это восклицание, полное желчной раздражительности, вырвалось у какого-то долговязого, как цапля, и худого, как спичка, высокого господина, лет за тридцать, по всем признакам петербуржца и чиновника, которого чуть не угодило оглоблей ломовых дрог по голове.