Одет он был по последней моде и весьма элегантно. Еще на пароходе этот долговязый господин обращал на себя общее внимание и корректностью, и либеральными разговорами о том, как хорошо путешествовать по Европе и как трудно правительству, при всем желании, упорядочить нравы в провинции, и своим безукоризненным костюмом.
На нем был кургузый, открытый вестончик стального цвета, под которым жилета не было, а только туго-накрахмаленная, гофрированная, батистовая цветная сорочка, спускавшаяся книзу широкою складкой, по-матросски. Светлый галстук, перехваченный кольцом, с длинными концами, охватывал маленький стоячий воротник. На тонких бедрах был черный шелковый широкий пояс, из-за которого виднелась цепочка часов. На маленьких ногах — желтые башмаки. На коротко остриженной голове — панама. В руке, облитой лайковой перчаткой, тоненький зонтик-aiguile.
И вдруг — оглобля у самой шеи, благоухающей духами!
— Куда лезешь, каналья! Стой, мер-р-рзавец… Ах ты…
Однако, изящный джентльмен во время удержался и не докончил площадного ругательства.
Впереди, повиливая бедрами, шла довольно миловидная брюнетка-пассажирка.
Возчик-хохол хладнокровно осадил дроги и наставительно заметил:
— Тоже лезет под оглоблю… Мазепа и есть!
А петербургский чиновник снова повторил, нарочно громко, чтобы слышала брюнетка:
— Экое свинство! Экая Азия!
Но этот протестующий возглас не произвел ни малейшего впечатления ни на миловидную брюнетку, ни на других торопившихся пассажиров. Все они, как русские люди, да еще провинциалы, очевидно, привыкли к «свинству» несравненно большему, чем плохо-устроенная пристань, и ничем не выразили участия человеку, попавшему под оглоблю.
Только бывший около седенький, маленький и сухенький старичок, необыкновенно живой и юркий, одетый в белую коломенковую пару, в белой флотской фуражке на голове, обратил свое востроносое, морщинистое лицо на европейца-чиновника, с которым познакомился на пароходе и, между прочим, узнал, что молодой франтоватый чиновник служит в министерстве земледелия и едет в Крым и на Кавказ с казенным поручением что-то упорядочить и кого-то осчастливить, — и промолвил с едва уловимой насмешливой иронией в своем мягком теноре:
— А вы, ваше превосходительство, пропечатали бы в Новом Времени за эту самую «Азию».
— Непременно пошлю письмо в редакцию. Вот только в Ялту придем. В самом деле — безобразие. Богатое общество, правительство дает субсидию, а они порядочной пристани не хотят устроить. Теснота. Чуть оглоблей не ушибли. И что делает правление, хотел бы я знать?
— Пошлите, пошлите корреспонденцию, ваше превосходительство. Они хоть посердятся! — подзадоривал юркий старичок.
— Кто они, капитан?
— Да господа правление в Петербурге.
— Надеюсь, и внимание обратят. Я подпишу письмо. Не какой-нибудь корреспондент пишет, а человек с известным положением.
— Ну-с, на особенное внимание не рассчитывайте, ваше превосходительство, не рассчитывайте! И про более серьезные вещи писали… а не то что про пристань. Мы вот, туземцы, так сказать, не в претензии на пристань. Мы и к безобразиям привыкли. А вам, видно, в диковину они? Изволите все сидеть в департаменте. Редко путешествуете по России? — с почтительной насмешливостью говорил старичок, оглядывая своими маленькими зоркими глазами петербургского франта, возмущавшегося пустяками.
— Почему вы полагаете, капитан, что не обратят внимания? Должны обратить, коль скоро сообщают верные факты.
— А, впрочем, попробуйте. Ха-ха-ха! Однако, до свидания, ваше превосходительство. Вот и извозчик. Осмотрите Севастополь. Славный городок. А какой он был до войны, если б вы знали! — горячо и восторженно прибавил старик.
— Не угодно ли вместе прокатиться?
Но старик отказался. Он зайдет только к одним знакомым и сейчас же вернется на пароход и ляжет спать.
— Ночь-то я, признаться, не спал! — прибавил он.
— Но спали? Почему?
— Тарханкутский маяк сторожил! — засмеялся старик. — Все покойный «Владимир» с погибшими пассажирами не выходил из головы. Я хоть и бывший моряк и мне седьмой десяток, но, все-таки, не имею желания попасть к рыбам. До Ялты отосплюсь. Днем, даст Бог, ни с кем не столкнемся.
Пристань опустела, но не надолго.
То и дело подъезжали щегольские севастопольские извозчики со своими четырехместными колясками-корзинами из камыша, окрашенного в белую краску, с белыми парусинными зонтиками, защищающими головы от палящего солнца, — подвозившие с прибывшего поезда пассажиров, которые направлялись на южный берег.