День стоял чудесный. Море было гладко, как зеркало, и пятичасовое морское путешествие не пугало русских туристов, вообще боящихся моря.
На пристани снова оживление, теснота и брань.
Коляски останавливались на полу-спуске, у какого-то пакгауза, и носильщики-цыгане бросались на добычу с видом разбойников. Пассажирам приходилось подниматься по крутой лестнице в агентство, чтобы взять билеты. Оттуда надо было спуститься и идти в багажное отделение сдавать багаж. Все это не представляло больших удобств при палящей жаре.
Оверин избежал всех этих мытарств, поручив взять билеты и сдать багаж швейцару гостиницы.
В первом часу он вместе с Варварой Алексеевной, сопровождаемый двумя носильщиками с ручным багажом, вошел по сходне на сиявшую чистотой палубу «Юпитера». Один из пароходных лакеев, одетый в синий полуфрак с металлическими пуговицами, принял вещи от цыган и повел новых пассажиров вниз показать им их каюты. Варваре Алексеевне — в дамском отделении, прямо под верхней палубой, а Оверину — пониже, в следующей палубе.
И каюты с четырьмя койками в каждой, просторные и поместительные, и большая кают-компания (столовая) с рядом столов, около которых были ввинчены вращающиеся кресла, и рубка для курения с мягкими диванами — все отличалось удобством, комфортом и даже роскошью. Везде было чисто. Все сияло и блестело. Внизу пахло тем особенным приятным запахом, какой бывает на судах.
Варвара Алексеевна и Оверин вышли наверх по широкому, устланному клеенкой, трапу. Большое пространство палубы на юте, предоставленное пассажирам первого класса, было прикрыто сверху тентом. На скамейках по бортам и около рубки сидели пассажиры. На закрытом люке кают-компании были разложены книги, и маленький смуглый мальчик еврей продавал газеты.
Оверин обошел ют по обе стороны разделяющей его рубки, оглядывая пассажиров. Ни Сирены, ни одного из вчерашних ее спутников не было.
«Уж не раздумала ли она ехать? — пронеслось в его голове. — Вчера на бульваре ее не было!»
Он подошел к Варваре Алексеевне и, присаживаясь около нее, проговорил:
— А ведь хорошо на пароходе, Вавочка? Не правда ли? Как красив отсюда Севастополь… И что за прелесть бухта! Взгляни сюда на эскадру… Это все броненосцы… А вот паровой катер пристал… Адмирал какой-то выходит на Графской пристани… Смотри: видно, распекает молодого мичмана… Ишь, он вытянулся весь, приложив руку к козырьку.
Варвара Алексеевна была в духе. Вчерашний долгий визит к мифическому приятелю не вызвал в ней никаких подозрений. Она поверила, что Оверин и Родзянский никак не могли отказаться от завтрака, предложенного приятелем, и из редакции пошли к нему и там заболтались. Вдобавок, и Оверин так мило извинился, что опоздал, и Родзянский так тонко и остроумно говорил ей комплименты. Ей пришлось только слегка пожурить Оверина за то, что он заставил ее завтракать одну, и тем дело кончилось.
— Промело! — весело, как школьник, шепнул на ухо Родзянскому Оверин, когда тот уходил, исполнив долг товарища и просидев с ними часа два.
О знакомстве с «Сиреной» Оверин упомянул слегка. Встретились на улице, и Александр Петрович представил.
— Недурна, но… ничего особенного! — небрежно прибавил Оверин, зная по горькому опыту, как неблагоразумно было бы хвалить какую-нибудь женщину в присутствии Вавочки.
— И ты долго с ней говорил, Дима?
Оверин усмехнулся.
— Где на улице говорить… Минуту одну, не более…
— Куда она едет?
— В Ялту, кажется.
— И долго останется в Севастополе?
— Почем я знаю, Вава?
Вечером на бульваре «Сирены» не было, и Оверин ходил под руку с Вавочкой, как в воду опущенный. Впечатлительный, быстро переходящий от настроения к настроению, он огорчился, словно ребенок, которому не дали обещанную игрушку.
— Что с тобой, Дима?.. Ты болен? — допрашивала беспокойно Вавочка.
— Здоров.
— Но отчего ты не в духе?.. Был весел и вдруг…
— Устал.
Они рано ушли с бульвара. Вавочка, хорошо знавшая, чем привести Оверина в хорошее настроение, попросила его прочесть ей начало последней его повести. Оверин охотно согласился. Он принес к Варваре Алексеевне беспорядочный ворох листков, исписанных невозможным почерком, и стал читать. Читал он недурно, с какою-то задушевной простотой, и часто добавлял импровизациями то, что было набросано небрежно и неполно.
Вавочка пришла в восторг и повторяла: