— Дима! Опять?
Но Дима, разумеется, не будь дурак, с необычайною смелостью отрицал факты и, стараясь выпутаться из сетей, давал самые невероятные объяснения на счет писем и телеграмм, попадавших какими-то судьбами в руки Варвары Алексеевны.
Но глаза его выдавали. Они как-то растерянно, по-детски смотрели на Вавочку, точно просили оставить в стороне щекотливый вопрос и сам он имел вид влопавшегося школьника, втирающего очки учителю.
И ему «попадало».
После: «Дима… Опять?» — следовала хорошая порция негодования и упреков и нередко истерических припадков.
Надо отдать справедливость Оверину. Он был чувствителен к женским слезам и умел как-то скоро и ловко успокаивать истерики. Он клялся, что любит только одну Вавочку, и так горячо и страстно целовал Вавочку, что та скоро приходила в себя и, с радостными слезами, вся закрасневшаяся и счастливая, прощала Диму и будто верила его невинности, хотя в душе и была убеждена, что он лгал, отрицая свою вину.
В последнее время сцены сделались чаще и отравляли жизнь. Оверину приходилось несосветимо врать, уверяя Вавочку, что он ни в чем перед нею не виноват. Он стал реже ходить, объясняя, что занят работою, но о разрыве не смел и думать.
Имел ли он право бросить женщину, которая многое принесла в жертву ради любви к нему? И, наконец, несмотря на недостатки Вавочки, он все-таки привязан к ней.
Тихое покачивание вагона успокоило нервы Оверина.
«В чем, однако, я попался… Интересно узнать!»
Оверин мысленно произнес эти слова и, стараясь вспомнить, в чем он попался, что Вавочка вдруг рассердилась, заснул, так и не вспомнив своей вины.
Не вспомнил он ее и проснувшись в Химках, и когда поезд пришел в Москву. По недовольному лицу Вавочки и по ее сухой встрече он чувствовал, что вина за ним немаловажная, и проведя свою спутницу в вокзал, занял угловой отдаленный стол, велел подать кофе и сел напротив Вавочки, имея в лице выражение несправедливо обиженного человека и едва уловимую улыбку в глазах.
«Начинайте, но только поскорей!» — просили, казалось, эти ласковые, мягкие и в то же время лукавые глаза, наблюдавшие незаметно Варвару Алексеевну, плохо выспавшуюся, с дурным цветом лица и потому, вероятно, еще более раздраженную.
Варвара Алексеевна не заставила долго ждать.
Она огляделась, — вблизи никого не было, — и проговорила:
— Вам не стыдно? И вы, конечно, отлично спали ночь?
Варвара Алексеевна усиленно подчеркивала: «вы».
— Но объясните, ради Бога, в чем дело?
— Вы не догадываетесь?
— Честное слово не догадываюсь.
— Какой же вы… бессовестный! Вчера, когда мы ехали на вокзал, говорили вы, что не виделись с этой певичкой Востроглазовой.
«Вот оно что!» — подумал Оверин и ответил.
— Говорил и, конечно, не видался. Раз как-то, дня два тому назад, я, правда, встретил ее на улице.
Тогда Варвара Алексеевна вынула из своего маленького дорожного мешочка измятый исписанный листик почтовой бумаги и, передавая Оверину, промолвила:
— А это что?
Оверин пробегал письмо к нему, принесенное на квартиру Варвары Алексеевны перед самым отъездом на вокзал. Варвара Алексеевна, по почерку догадавшаяся, что письмо от женщины, спрятала и прочла, как только вошла в вагон. Письмо было уличающее, полное благодарных и довольно подробных воспоминаний о проведенном времени после театра.
«Ловко влопался!» — подумал Оверин и мысленно обругал певичку и за обстоятельное воспроизведение горячих поцелуев, и за глупость посылать письма на квартиру Вавочки.
И, улыбаясь своею чарующею улыбкой, виновато проговорил, небрежно разрывая письмо:
— Ну, что-ж? Ну, положим, ужинал. Ну, положим, даже поцеловал раз, другой. Так, ведь, это пустяки, о которых и не стоит говорить такой умнице, как вы. Вы знаете, что истинно люблю я только одну вас.
Оверин пожалел, что нельзя было немедленно же прибегнуть к доказательствам и расцеловать Вавочку, и потому предусмотрительно прибавил:
— Я постараюсь достать отдельное купе и мы поговорим. Я расскажу вам, какое у меня знакомство с этой певичкой, и вы убедитесь, что я не виноват, как вам кажется. Право, совсем не виноват. Несколько поцелуев после шампанского. Самый невинный флирт.
— Воображаю! — брезгливо промолвила Варвара Алексеевна.
— Клянусь вам! Да мы и не одни были!
— Не одни? — подозрительно кинула Вавочка.
— С нами ужинал Белобрысов! — внезапно соврал Оверин и прибавил: — можете спросить у него!