«Илья Муромец» снова вернулся на верфь в Кронштадте для проведения работ, которые всех непричастных ставили в тупик. Главный броневой пояс по всей ватерлинии был установлен изначально и обеспечивал хорошую защиту от тяжелого льда. Но вот борт выше брони не имел. Поэтому ледокол стали одевать в «панцирь», как средневекового рыцаря. Орудийный каземат тоже размещался внутри корпуса, поэтому никаких серьезных переделок не потребовалось. Последними установили восемь орудий по четыре на каждый борт. Причем носовые и кормовые имели большой сектор обстрела, позволяющий вести огонь не только в нос, или в корму, но также и в борт. Теперь для всех стало понятно назначение пушечных портов и батарейной палубы на сугубо штатском пароходе. Неясно было только назначение боевой рубки, находящейся как раз под ходовой рубкой, откуда осуществлялось управление. На установке боевой рубки настоял я, поскольку понимал — легкая небронированная рубка с хорошим обзором благодаря большим застекленным иллюминаторам будет сметена огнем противника в первые же минуты. Поэтому управление в бою должно осуществляться из небольшой бронированной рубки со смотровыми щелями, способной выдерживать попадания самых крупных ядер с малой дистанции. Прописные истины для моряков и корабелов более позднего времени, но пока это для всех еще в диковинку. Большим подспорьем было также то, что работы по превращению ледокола в броненосец прикрывал и поддерживал Корпус жандармов, отсекая в сторону всех излишне любопытных. В том числе и представителей Морского ведомства, которым сразу дали от ворот поворот. Популярно объяснив, что судно частное, строится господином Давыдовым на свои средства, на борту установлены опытные образцы вооружения, выпускаемые также заводами господина Давыдова. А посему, господа хорошие, шли бы вы лучше отсюда и своими п р и н ц и п и а л ь н о готовыми кораблями занимались, а не мешали работать. Господам из Морского ведомства оставалось только утереться. Вступать в прямую конфронтацию с Корпусом жандармов дурных не было. Не посадят, конечно. И даже в отставку не выгонят. Но вот «хлебной» должности можно лишиться запросто. И сменить место службы в Петербурге на какой — нибудь Николаев, Херсон, или Керчь. А то и Архангельск, или Астрахань. Причем сменить с повышением в должности! И не подкопаешься. Поэтому и шарахались господа офицеры из-под «шпица» от Бритнева, как черт от ладана. Разумеется, такое было бы невозможно, если не получить добро от жандармов заранее. Но мне все же удалось убедить Бенкендорфа в реальности угрозы войны и появлении вражеского флота на Балтике, Тем более, для казны это ничего не стоило. Некоторые сложности возникли лишь с набором командного состава в экипаж корабля нового типа.
Этим я занялся лично, когда «Илья Муромец» стоял еще на верфи, и был далек от окончания постройки. Обращаться в Морское ведомство не имело смысла, поскольку в этом случае ледокол уплыл бы из наших рук в буквальном смысле. Оставалось либо найти офицеров отставников, согласившихся работать на таком «утюге» (вид у нашего ледокола и впрямь был неказистый) под коммерческим флагом, либо моряков с торговых судов, имеющих реальный опыт плаваний на Балтике, а не многомесячных стоянок в порту и на рейде с крайне редкими и непродолжительными выходами в море. С офицерами отставниками не сложилось. Кому-то претил сам факт работы на «купце». Кто-то оказался ярым поклонником парусов, считая паровую машину на флоте дорогостоящей и опасной игрушкой, не имеющей практической ценности. А кто-то заломил несусветную цену за свои услуги, считая, что деваться мне будет некуда. Не ново, проходили. Поэтому не став больше связываться с «благородиями» и «высокоблагородиями», я переключился на простых морских работяг без роду и племени. Не имеющих дворянства, орденов, высоких должностей, но которые бороздили Балтику и Северное море не один десяток лет, и знали здесь каждый островок и мыс. Такие нашлись практически сразу. И очень заинтересовались, когда им предложили работу на пароходе, главная задача которого — проводить другие суда через лед. Такого здесь еще никто не видел. Но о военной составляющей проекта знали в экипаже только двое — капитан и старший механик. Когда я рассказал о сути дела, они очень удивились. Однако, оба согласились и обещали молчать. За весьма достойное жалованье, разумеется.