Да и у белых мне было по нраву. Не то чтобы я сразу прижилась, и меня разом все приняли. Но под бдительным взглядом тетушки Ласканы и тетушки Любавы в мою сторону никто даже фыркать не смел!
Я воистину здесь была защищена. А еще бессовестно купалась в заботе матушки моей боевой подруги. Тети Любавы хватило на всех. Она так и называла нас, целительниц, — мамкины девонки. И только попробуй кто кривое слово сказать мне, аль Яринке или Марфе. Да упакоет душу того несчастного боги! За Снежинку и Стешку гороздой стояла не только стая белых волков, но и черные.
Одного грозного вида Горана было достаточно, дабы все прикусили языки. Он правил жестоко, но справедливо. Многие перевертыши осуждали перемены, что привел на свои земли волкодлак. Но, по-моему, ему было на это откровенно наплевать. Ибо мир для него начинался от снежиных очей и кончался ее мизинчиками ног.
Мне было уютно и спокойно здесь. Пусть немного прохладнее, чем в родном лесу Третьяка. Пусть нам выдали небольшую избушку у окраины из свежо вырубленной сосны. Но мне она чудилась княжескими хоромами! Здесь я была хозяйкой, здесь не было «случайных» пинков и толкотни. Здесь мои глиненые кружечки стояли так, как их положила я. И деревяные миски куда их поставила. И зановески я начала нам вышивать. Голубенькие со снегирями. И любил меня здесь Третьяк открыто и не щадя моего голоса. А я и не робела, так как никто не мельтишал за тонкой дверью.
Здесь нам было хорошо и спокойно.
Я не томилась в ожидание очередной гадости, не держала постоянно ухо востро. Не выискивала каждый раз фигуру Грома или Тихого, да бы облегченно вздохнуть, ибо в их присутвие медведицы быстро превращались в милых и пушистых!
Да, будь моя воля, осталась бы в этом краю. И даже суровая зима, которой меня пугали местные волкодлаки, не пугала. Рядом с суженным, хоть одними в высоких горах!
Но я не была слепа, да бы не видеть мельком уходящий взгляд мужа далеко за зарей к югу. Не слышать его печального вздоха. Мне мерещилось, что он мысленно готовил себя к долгой разлуке длинною в жизнь.
Принимая решение остаться на службу Благояра, Третьяк привычно умолчал о всех последствиях этой сделки. Наверняка опять укрывая мое сердечко от переживаний. И я была бы рада притвориться глухой, слепой. Будто и не вел со мной речи об этом Мирон. Дабы извлечь свою выгоду... Дабы все было по-моему. Но как при этом глянуть ему всю жизнь в очи, не представляла...
Это все равно, что спокойно сидеть и смотреть, как любимый отрезает себе руку.
Зная, как он привязан к своим братьям, к мужикам из дружины. Да, я навеки останусь подле него. Даст боги, потом появятся детки... Но эта рана будет вечно кровоточить в его сердце.
Да и потом, не настолько глупой я была, да бы не признать: с матерями нам с Третьяком не связало одинаково, а вот с братьями он выиграл куда больше, чем я со своими кровными сестрами.
Они меня предали, в спину плюнули. В лицо сказали, что не ждали меня живой, хотя в голодные времена только с моего солдатского пайка и кормились!
За меня не заступились, меня не приняли в родной терем. Они от меня отреклись. Как бы там ни было, я не могла представить, что может случиться, дабы Тихий и Гром отказались от своего меньшого.
Даже зная, что тот готов их покинуть, они оставили свою гордость и через меня тянули брата обратно, словно арканом. Не дурная я, да бы не понять, что Мирон принес мне не только свои слова, но и молву братьев моего мужа.
Я разрывалась меж двух огней. С одной стороны, вот оно, беззаботное, спокойное будущее среди своих. Там, где меня приняли и я не бельмо им на глазу. А с другой, как мне наслаждаться этим тихим счастьем, когда он уже тоскует по дому? Когда одни думы об отречении от своего племени уже мучают моего милого по ночам?
— Чего так тяжко вздыхаешь, молодка? Аль обидел кто?
Дядя Буран с тихим щелчком запер калитку, войдя в наш дворик. В правой руке, словно пушинку, он держал широкую корзинку на манер люльки. Там тихонько посапывали укутанные в пеленках близнецы на мягкой перине. Братья Снежинки.
Розовощекие оба. Светловолосые, пухленькие ручонками держатся друг за дружку, спят и слюнки пускают. Крепенькие такие. Прям медвежата, а не волчата!
Устроив корзинку на лавку, согретую солнцем за весь день у терема, Буран серьезно глянул на меня.
— Ну так что, Наталк? Или Третьяк чем-нибудь обидел? Ты не молчи, говори.
Не в силах оторвать очи от спящих малышей, я с грустной улыбкой мотнула головой.
— Да разве Третьяк меня обидит? — и тут же поправила голубенькое одеяльце, бросив любопытный взгляд на мужчину. — А вы чего тут с мальчишками?