Тот откинулся широкими плечами на деревянную стену дома, мимолетно хмыкнув.
— Да мальцы всю ночь Любавушку мучали, хороводы она по дому водила то с одним на руках, то с другим. А я в патруле был. Вот и вытащил их к воздуху, прогуляются со мной. Уснули сорванцы. А Любавушка пущай отдохнет маленько.
Я подавила улыбку. Уже привыкнуть стоило к нежности и заботе этих огромных мужчин. Они таскали своих женщин на руках, приравняв их лик к святым. А детей считали величайшим даром Богов.
— Так от чего грустная такая, если Третьяк не обидел?
Аккуратно продолжил любопытствовать волкодак, и мне бы смолчать. Отмахнуться. Но что-то внутри сорвалось, когда голубые очи перевертыша глянули на меня. С искренней заботой.
Так когда смотрел батька... Очень давно, я и позабыла, каково это. Наверное, поэтому слова и сорвались с уст.
— Тревожно мне, дядя Буран.
— Отчего, девонька? — снежные брови волкодака изогнулись на высоком лбу.
— Третьяк хочет принять службу вашего альфы. Остаться здесь, в стае.
— Неужто тебе у нас не по нраву? — фыркнул он, и я поспешила мотнуть головой.
— Мне-то по нраву, дядь. Но... Не ведомо мне было до недавнего времени, что высокую цену он при заплатит. Лишиться побратимов и братьев.
— Нельзя что-то обрести и при этом ничего не потерять. — мудро молвил волкодак, и, почуяв кряхтение малыша слева, слегка качнул корзину, крепко держа ее рукой. Тот заворчал, губеньки скрутив трубочкой, но вскоре сонно засопел. — Но здесь ты права, мы, рожденные в общине. В огромной семье. И если девку с младых лет не особо привязывают к отчему дому, так как придет время и упорхнет, как ласточка, за мужем. То пострелы с юнности привязываються и пускают корни в родимые земли.
— Он всю жизни будет по ним тосковать изо меня.
Тихо шепнула я, опустив взгляд на свои руки.
— Не по твоей вине, милая, но да тоску эту ничто не излечит.
— Но и вернуться туда обратно... выше моих сил! Не хочу я!
— А разве оно и надо? — фыркнул мужчина, будто тая какую-то заветную мысль.
Я притихла, непонимающе глянув на него.
Он выпрямился, глянув куда-то вдаль.
— Вот что я тебе скажу, Наталка... Я чуть моложе твоего ненаглядного был, когда рассорился с отцом в пух и прах и отправился по миру. Там и нашел свою Любавушку. Сразу, как почуял, понял: моя, и всё тут! И мне бы, дураку, укрыть это сокровище, окружить заборами, увезти от завистливых взглядов... Но я был молод и глуп. Слишком много взял на себя. Ведь знал, что всё ведет к войне, знал, что Люциан не жалует мой род.
Волкадак поморщился, на миг посуровел пуще прежнего. Потом вытер лоб неловким движением, отбросив белоснежную косу назад.
— Был бы умнее, увез бы Любаву в родные места. Пусть не в стаю, но поблизости. Под самым носом свирепых кланов людишки не посмели бы ее тронуть. Пошел бы к Морозу, брат бы мне не отказал. И жена его приняла бы мою ненагляднную как родную. Попросил бы помощи друзей, с кем с малых лет вместе. Но я уперся рогом... Подумал, что быстро метнусь обратно и вернусь к ней...
— Что-то пошло не так?
Аккуратно полюбопытствовала я, волкадак горько хмыкнул.
— Всё пошло через одно место, девонька, — волкадак бросил быстрый взгляд на сыновей, огладил щеку одному. — Отец нашел мне невесту, уже договорился обо всем без моего ведома. Я устроил выволочку брату, повздорил с отцом и ушел, громко саданув дверью на прощание. Думал, что навсегда. Хотя я тогда совсем не думал, милая. Потому как «невесты» моей из клана черных скоро не стала, бедняжка так сильно боялась возвращаться в родной клан опозоренной, что наложила на себя руки. А придя на берег людского порта, я не нашел в нашем доме и Любаву.
— Нет в том вашей вины.
Тихо шепнула я, но тот мотнул головой. Фыркнул.
— Да нет, милая, есть. Оттого, что я не думал, был гордлив, пострадали другие. Чего мне стоило рассказать брату, что нашел свою суженную? Мороз бы понял, помог, вся дружина тогда под ним ходила. Подсадили бы против отца. Или та несчастная из клана черных волкадаков? Пусть я бы все равно не женился на ней, но мог бы принять в клан, наречь сестрой некровной и сосватать другому волкадаку. Но я не подумал о том, что будет, не сосчитал шаги вперед. Подумал, что моей ловкости, сил и ума достаточно защитить любимую. Но я потерял и Любаву, и свою дочку.
Грустная история, пропитана тонкой нитью морали. Я не знала всей этой истории, да и стыдилась задавать подобные вопросы тетушке Любаве. А вот как оно у них было.
— Ты не думай, Наталк, — крепкая ладонь легла на мое плечо. — Я вас не гоню. Решитесь остаться, милости просим. Да только никто не знает, что будет завтра. Сегодня мы дружим с берами. Даст боги, этот мир продлится веками. Но старые перевертыши помнят: были лихие времена, когда волки и беры рвали друг друга в клочья. Начнется завтра неразбериха, и Гром столкнется лицом к лицу с Третьяком.