Сдернув с себя одним махом рубаху, Третьяк уже накрывает мое тело своим, как раздается громкий стук в входную дверь, сопровождаемый топотом ног.
— Третьяк!!! — рявкает во всю силу своих богатырских легких Добрыня и добавляет довольно: — Выходи, медведь, это я в гости пришел!
— Да чтоб тебя! — фырчит бер, нависая надо мной, уперевшись локтями в постель около моих плеч. — Нас нет дома!!!
Орет он им, слегка поднимая голову вверх, прислушивается, и через мгновение стук повторяется. Не щадя кулаков, беры рвутся в гости.
— Давай, Третьяк, мы с гостинцами!
— Ага, дай целительницу твою увидеть, заскучали!
— Имей совесть, бер, сколько не виделись, мы же заскучали без тебя!
— Третьяк, прикрой свою красавицу! Входим мы!
Не выдержав, я прыснула от смеха. Ох уж эти медвежата! А мой благоверный, наоборот... Спрятав лицо в изгибе моего плеча и шеи, горестно и почти жалостливо стонет.
— Я тебе говорил! Я предупреждал! Это ты, давай, поближе к родне! К клану! Теперь придется их терпеть до самой старости!
Фырчит он беззлобно и, подымаясь надо мной, влажно и со вкусом чмокает в губы, прежде чем покинуть спальню, подобрав с пола рубаху.
— О, смотрите, кто к нам явился?! Румяный! Но что-то недовольный, как младенец, оторванный от титьки мамки!
Смеюиься беры.
— Так мы его походу и оторвали от... Ай! Да за что, Третьяк?
— Про груди своей жены право упоминуть и думать имею только я! Ну и наши будущие дети! Усекли?
— Ой, ля! Все потеряли мужика!
— Завидуйте молча! — гордо заявляет муж, пусть я и не вижу, ибо дверь прикрыта, но уверена, что он выпятил грудь. — Так, Добрый, а чем это от тебя таким вкусным пахнет?
— Так мясо закоптил. Вот и вам принес!
— Жмотяра! — ревут остальные беры. — А нам говорил, что закончилось!
— Ой ли, а когда это было?
— Добрый, да ты не бер, ты крыса!
Под веселую ругань побратимов мужа, я так и продолжаю лежать спиной на кровать, глупо улыбаясь, глядя в потолок.
Как-то легко на душе. Будто я наконец-то вернулась домой. Там, где мое место.
Долго отлеживаться не могу. Не красиво ведь, гости пришли, а я не поприветствовала их. Выхожу к берам, краснея и робея, тараторя извинения и оправдания. Мол, только заехали, еще не убранно, не обустроено.
Но кто меня слушает?
Выгнав, как котенка за шкирку, во двор, беры собрали для меня костер и повесили над ним огромный котелок. Всучив свежую тушку лесного кабана, велели готовить им обед. А сами, засучив рукава, ушли в дом.
Мастерить, чинить, разбивать и снова чинить!
Так или иначе, пока я все резала и перемешивала, то и дело прислушивалась к громкому утробному смеху. Звуку молотка, пилы, шуточкам и грязным руганьям беров.
Чуть позже к всеобщему празднику жизни подтянулся и Мирон с женой. Оставив Озару со спящей Желанной со мной во дворе, он тоже пошел к медведям.
— Рада, что вы вернулись.
Отдав мне покачать на руки заметно потяжелевшую Желанну, Озара принялась шинковать капустку.
Киваю ей в ответ, поглядываю на сопевшую малышку. Какая красавица: щечки округлились, ручки пухленькие. Довольно безубо улыбается. Видишь, как оно бывает, милая: твои кровные родители обрекли на смерть, а пришли чужаки. Те, которых кличут дикими, и взяли к себе.
Быть может, ты никогда и не узнаешь, на что тебя обрек человеческий род и от чего спас медвежий. И оно к лучшему.
— Как ты сама, Озара?
После того как я заверила медведицу, что в порядке и вандос меня покусать не успел, спросила у нее я.
— Лучше всех, милая. — Улыбается она мне искренне, глянув на спящую Желанну, а потом, мимолетно словив силуэт Мирона у окна, что-то забивая в стену, смущенно отводит глаза, аки девственница.
— Озааар... — тяну я выжидающе, спрятав улыбку. — Он же тебя не обижает?
Медведица возмущенно фыркает, впрочем, на дне красивых глаз тают искорки.
— Ох, Наталка! Так «обижает», что я чуть со стыда не померла на второй день, да голос не сорвала! Это же надо быть таким пота...
— Каким, душа моя?
Мужское дыхание обжигало девичье ушко, а крепкие руки легли на талию. Озара вмиг запнулась, бестолково хлопая ресницами.
Нет, я честно показывала ей жестами, что Мирон наступает за спиной. Но она так возмущенно размахивалась черпаком, что и...
— Мммм... — прикусывает она нижнюю губу, теряясь. — Просвещенным?
— Ммм... — трется он носом о ее щеку. — И в чем же?
— В делах блудливых! — Бесцеремонно фыркает Добрыня, подойдя к нам и ухватив Мирона за шиворот, тащит в дом, ворча себе под нос. — Хватит тут у меня под носом с девками ворковать! Мало того, что вперед меня женились, паршивцы, так еще и прямо среди бела дня! Прямо на моих глазах! И не стыдно тебе, Мирош?