Мера — глава всего, только если меня постоянно будут отвлекать, я, возможно, ее перешагну. И тогда быть беде!
— Вот тут всё... что велели принести.
Вот как они сейчас. Сцепив зубы от раздражения, я сдержанно кивнула им. Снова прикрыв глаза и мысленно пытаясь отыскать упущенную нить. Попутно раздав поручения.
— Хорошо. Уберите всех отсюда, что бы не мельтешили пару часов по таверне.
— Поняли.
Фыркнул мужик, а сами сидят и дышат мне в спину. Вот ведь олухи!
— Брысь!!!
Все рванули на выход, и наш рыжий знаток в целительном деле за ними, но Лялька не была готова его опустить. И я даже смекнула почему. Это особенно встречалось у детей. Мы еще на фронте заметили, если зашивать или исцелять их в одиночестве, у них от страха боль сильнее кружит голову. А если кто сильный рядом, как будто делишься болью с ними.
У нас в полку кузнец был — дядя Моша. Высокий, волевой старик, походил на перевертыша. Так мы его звали, когда детишек лечили, он их за ладошку ухватит, и они плакать переставали. Верили, что он своим молотом все зло истребит. Жаль, что это ему самому не помогло. Сгинул он в битве.
— Куда?! — рявкнули мы с девахой вместе. И рыжеволосый, недовольно поджав губы, усадил свой зад на место.
А у меня все понеслось. Кругом. Как оно и должно быть. Как и бывало много раз до этого.
— Аааааав?!
— Тужься!
— Давай, Лялька! Не спи, ты нужна своему ребенку! Давай, милая, еще немножечко.
— Не могу!
Только в конце я просчиталась, сильнее надавила на ниточку, мимолетно задев узел, что вел ко сну. Она начала засыпать. Черти!
Я принялась на нее кричать. А мужик и вовсе побледнел. Но не растерялся, принялся ее похлопывать по щекам и трясти.
Не помогло, пришлось «уговаривать» ее. Тяжело было оставить малый таз без присмотра. Здесь бы повитуху, но ничего, справлюсь. Вошла в ее сон грубо, возможно, пару дней бессонница мучить ее будет. Да по-другому нельзя.
— Ты можешь, милая. Силы у тебя есть...
И смогла ведь! Какого богатыря родила! Крикливого. А голубоглазый-то вроде задом отполз назад, а сам нос свой любопытный в сверток с младенцем сует.
Смешной он такой.
Вроде и грозный мужик, а ведет себя как мальчишка.
Прогоняю его на улицу, а сама берусь за послед. Хватит ему на сегодня геройств, насмотрелся. Начувствовался. А то сейчас и его придется в чувства приводить.
А он и не спорит, уходит почти вприпрыжку.
— Справилась ты, Лялька. Молодчинка. Как сына назовешь-то?
Спрашиваю чуть позже, когда общими усилиями с подавальщицей мы ее отмыли и устроили в кровать, а маленький человек доверчиво спит у мамкиной груди.
— А ты бы как назвала?
Неожиданно интересуется она в ответ. Уставшая, зареванная, но счастливая. И что-то внутри жжет. Нет, замуж не хочу. А вот ребеночка — да. Вот такую крохотную малютку, что доверчиво жалась бы ко мне.
— Наверное, Юрас. Непоседа твой сынишка, не дотерпел еще две семицы.
Ляля улыбнулась краем губ, губами прижалась к светлому пушку на макушке.
— Юрас... Пусть будет Юрас.
Со спокойной совестью оставив новоиспеченную мать со своим дитем, я поспешила покинуть постоялый двор. Да только беда-печаль ожидала меня во дворе. Никакого Кариша и его каравана и в помине не было. Расспросив мужиков, что неподалеку ошивались, я и вовсе растерялась — ушел, а меня бросил.
— Так как только у Ляльки схватки начались.
Вот тебе и помогла, бедняжка, Наталка.
И как теперь мне до Белоярска добираться?
Глава 4
— Боги, эта бабка своей тростью все ноги мне отбила! Знала бы, кого она задом притесняет к бортику, я бы на нее поглядел!
— Да будет тебе серчать, Третьяк. Глухая же она и слепая в придачу.
— Ой, я так и поверил... Старушка держала ухо востро. Видел бы ты, как тех молодок отчитывала за то, что те перед нами грудки вывалили!
— Чего сварливый ты, как в жопу ужаленный стрелой лебедь. Случилось что?
Не то чтобы случилось, но настрой и вправду мрачноват. Не люблю прятаться, а у людишек голышом по лесу не погуляешь. Да и с гнильцой они, почти через одно. В лицо улыбаются, лебезят, а за спиной кинжал сжимают.
Зверь это чует сразу, а посему просто задыхается среди людей. Тяжесть моих терзаний заключается и в том, что я правящей крови. Стало быть, сильнее Мирона и любого другого обычного медведя, не считая братьев и матери.
С ней-то никто в трезвом уме силой не станет мериться!
— Неужто грозная Стальная Лапа не отошла от вчерашних родов?
Ногой припечатывает об стенку мое самолюбие друг, но я тут же надуваю грудь колесом, с ядом отвечая ему: