— Ой ли... Не ты ли драпанул отсюда, аж пятки сверкали?
— Я разумно послушался целительницу.
Невозмутимо фырчит паршивец. И можно ответить обратно, шмякнуть пару словечек насчет, какие думы у меня на него были в тот момент. Да только неохота.
— Кстати о целительнице. Где ты ее раскопал?
— Да нигде, — жмёт плечом, — она, наверное, с кем-то из торговцев пришла. Подавальщица при постоялом дворе сказала, что видала, как девка раны лечит, вот я ее и приволок. А что?
— Да ничего, — машу рукой в воздухе, — Молодая она шибко для целительницы.
—Главное, что дело свое сделала. Дитя помогла родить. А остальное... Война недавече эти земли затрясла. Назар бросил все силы, дабы остановить наступления ворога, да оттеснить тварей к мертвым землям. Баб тоже на фронт отправлял.
— М-да, — поскрёб я задумчиво бородку, — У черного жена тоже целительница, закаленная войной.
Вспомнилось мне, и рядом Мироша качнул головой.
— И, говорят, молоденькая совсем. Так что тут уж не придраться. Не пойму только, как она среди торговцев затерялась, черноокая та? Одна, без сопровождения? Может, с мужем была?
— Не-е-ет, — задумчиво щурю глаза, глянув на чистое весеннее небо, — Не несло от нее мужиком. Одежда с плеча мужика, это да. А вот кожа, тельце... Чистенькая. Нетронутая.
— Странно это дело, — рядом вздыхает Мироша, оторвав младую травинку, сунул меж зубами, да, уперевшись плечом о стену сруба, начал рассуждать: — Девка-то недурна собой. Ещё и целительница. Как никто к своим лапкам не прибрал?
— Дураки потому что, местные мужики.
Сказал как плюнул я и толкнул друга локтем в бок, закинув на плечо кожанную торбу.
— Давай, Мирош, поторопись. Почтовая повозка отъедет скоро. Будем пешочком добираться до Белоярска.
— Ну или на своих четырёх лапах.
— И то верное дело.
Подходим к почтовой повозке. Со стороны она кажется широкой, не менее двадцати локтей в длину и десяти в ширину, только стоит нам с Мирошей устроиться, и место становится слишком мало.
Слышу вокруг себя женские охи и тихие мужские сплетни. Небось уже догадались, что мы не люди. Да только мало меня это корбит. Хотя рассказывала мать, что до правления Назара на этих землях плохо пришлось нашему лесному брату здесь. Отлавливали как зверье и стаскивали шкуру живьём.
Ну не сволочи ли?
А потом им задницы спасали в войне. Хотя опять-таки всех под одну гребенку грести нельзя...
— Эй, красавица, а давай ты ближе к нам пересядешь...вот туточки.
Смеётся один чахоточник, лапкой показывая на свои худые колени. Мне всё равно на стычки людей, и я вообще искренне верил, что, устроившись на плече Мироши, буду неустанно, тихонечко храпеть всю дорогу до Лысой горы.
Но до нюха доходит робкий запах трав и в особенности молодой ели. Так знакомо. Невольно прищуриваясь, повернул башку к источнику аромату и чуть не прикусил язык. Да, черти всей Нави... Что она тут делает?
Одна...
Такая молоденькая... Красивенькая... И сурьёзная!
— Давай, краль, пой сюды!
Подзывает её жестом, словно кошку, второй повеса. И они дружно начинают ржать. В повозке мест мало. И бабульки, «блюдущие устои и правила», как-то резко ослепли и в придачу слух утеряли. Ну конечно же, девка-то чужих кровей. За такую за падло заступиться.
Она же, со стойкостью и гордостью лесной волчицы, и взгляда не удостоила шутников. Всё шарит взглядом по телеге в поисках свободного места. Да только нет его. Не особо заботясь, чтобы их не заметили, все бабы резко растянулись на лавках, самих себя и свои узелки под одобряющий взгляд шибко весёлых и смердячих отбросов.
— Ну садись сюдой... Чего ж ты? Путь неблизкой, холодный, мы согреем.
Хмыкают они и всё приманивают. Мышонка черноокого в свой капкан... И вроде не лезу я обычно в дела людские, а тут как кувалдой кузнеца по башке. Тянусь лапой к застывшей у рамки телеги девке. И, ухватив ту за тонкую, как стебель одуванчика, талию под пораженный ох толпы зевак, тяну к себе и двигаюсь бедром к задней части телеги, прищемив чутка соседа справа, но сделав девке место между мной и Мирошей. Туда и усаживаю.
Запоздало до меня доходит, что человеческие бабы не прочь поразвлечься со «зверьём» под навесом ночи, от чужих глаз. Не дай боги, кто увидит при свете дня. Позор! А молодки и вовсе от нас шугались, как от прокоженных.
Тьфу! Уж эта людское лицемерие!
Мирон недовольно качает башкой и фырчит неодобрительно. Больше дюжины пар глаз с осуждением рыскают взглядом по черноокой. А та неожиданно для всех ныряет в тень моего плеча и, уткнувшись носиком в мое предплечье, шепчет: