— Благодарствую.
И после этого полушепота даже строгое мирошино у самого уха: «Вечно ты, Третьяк, сначала делаешь, потом меркуешь», — меня не растраевает.
— А ты ничего не попутал, дядь?!
Борзо дергается один из задир черноокой. Он демонстративно достает кинжал из голенища сапога. Крутит неловким движением в грязных пальцах, безубо ухмыляется.
— Странник, будь добр, оставь наших молодок нам.
Самоуверенно пыжится второй. И долго мерковать не надобно, дабы понять: не с проста они борзеют. Чуют защиту. Значит, члены какого разбойничьего логова. И, сдается мне, держат в страхе местных. Оттого все даже рта возмущенно не раскрыли.
Награждаю его смешающим взглядом, второй, будто пчелой ужаленный в причинное место, подрывается ко мне.
— Да ты чё, тварюшка! Я тебе щас брюхо вспорю!
— Уймись, Никифор!
Дергает его за рукав этого отродья его собрат и хищно мне скалится.
— Путь неблизкий, разберемся.
Самоуверенно, и в повозке воцаряется смертельная тишина. До отправки к Лысой Горе половина люда спускается с телеги, боязливо оглядываясь на этих двух борзых.
А я успокаиваю своего косолапого внутри мыслью, как буду их потрошить. Медленно и по кусочку. И вроде места теперь вдоволь на лавке, но я не спешу двигаться в сторону и освободить от соприкосновения со своим телом незнакомку.
Чудно, как тепло ее бедрышко, и пахнет она по-родному — лесом. Только очи прячет. Как бы я не крутил башкой, да бы уловить взгляд молодки, ничего не добился!
— Третьяк, у тебя под задом муравейник?
Шипит мне тихонько Мироша, но не менее зло, потянувшись через черноокую.
— Тыц. — фырчу ему в ответ, уловив краем уха тихое сопение. Неужто уснула? Тянусь к ней и улавливаю тень ресниц на щечках. Спит.
— Третьяк...
— Тшшшш. — Шепчу на него, прижав указательный палец к устам и кивнув на молодку. Взглядом приказываю, да бы не смел мне ее будить. Недовольно фырчит себе под нос, но затыкается.
То-то же!
Я и сам невольно разомлел густым медом от этого терпкого аромата елейника. Прям чайку крепкого захотелось и матушкиных плюшек с медом. Мммммм...
Так разошелся в сладких думах, что и не заметил, как один из этих олухов начал гаденько ухмыляться, не поднимая взгляда с ножек молодки. Вытянул шею, да бы узреть, чего его там развеселило.
И так вдруг охота стала, прям невтерпеж выбить этому ущербному оставшиеся зубы.
Ведь падаль умудрился протиснуть сапог между девичьими ножками и медленно носком соскребать грязный подол платья вверх. Ах ты ж, сучье отродье, щас я тебя.
— Ах!!! Мать ее... Мхмммм!
Резко взвыл он, потянув к себе несчастную конечность. А ведь это не я. Глянул на Мирона краем очей. Тот ошалело глянул на меня. А борзого прям до слез расперло так за ногу держаться, пока та безвольной кучей свисает. Не поднять, ни двинуться.
И тут мы с сообратом, не сговариваясь, глянули на чернокосую молодку меж нами. Та с полуприкрытыми ресницами за ним следит и бровью не ведет. Невиноватая такая, беленькая, пушистинькая. Но не совсем беленькая, да только.
— Ах ты ж су..!
Бросается несчастливчик на нее, размахивая ладонью для оплеухи, но тут же получает далеко не ласковую затрещину от Мироши. Слетает с телеги, как ветром сдутый, уронив при полете пару оставшихся зубов на землицу.
Его подсобник грозно глянул на нас, да потеряв былого самоуверения.
— Сдаётся мне, дружище, нужна твоему братцу помощь, — спокойно роняю, взглядом стрельнув на поскуливавшего в кустах мужичку.
— Сам пойдешь или помочь? — приподнял бровь рядом сидящий Мирон, и тот, недовольно сплевывая проклятье, встал да перемахнул через бортик телеги.
— Еще встретимся, шкуры. О смерти просить будете!
Его гневные крики утонули в клубке, что оставила за собой телега. Возница заметно боязливо поглядывал назад, да гнал лошадей. А среди оставшихся попутчиков, особенно баб, пошла злая шепотка.
— Ох, погубят они нас!
— Как пить дать, сгубят! Это же братки Сизого!
— И всё из-за девки этой проклятущей!
— Изо нее!
Закудахтали курами остальные. Ох и мерзок мне этот гнилой народец. Жуть как не переношу тупых баб, а на злых и тупых и вовсе рычать охота. Потому как такие плодятся быстрее всех.
И не в моих обычаях чего-то доказывать людишкам или ввязываться в споры. Да только за черноокую обидно. Нет ее вины, что уродцы на нее свой взгляд остановили. А она совсем молоденькая, такие шепотки должны быть ранить.
Еще не дай боги разреветься.
— А ну рты закрыли, а то всех мух проглотите.
Шикнул я на нерадивых баб, но куда там. Лишь сильнее расшевелил улей.