— Третьяк.
Слава тебе, Макошь, вспомнила!
— Развяжи хотя бы, — поняла, что так просто меня к нему не отпустят. — Не дело это, что распяли его, как подлеца какого-то. Ничего дурного он не сделал. Это вы...
— Что «мы», Натка? Разбойники? Подлецы?
— А кто вы, Чернозар? — устало вздыхаю, опускаясь на лежак из веток, что пристроили кто-то из безмолвных теней в лагере. — На нас напали среди белого дня. Лишь потому, что я приглянулась одному смердящему уроду, а м... муж за мою честь заступился.
— Кости тех, кто посмели сотворить с тобой такое, догорают на похоронном кострище.
Хмуро шепнул он, но меня было уже не остановить.
— А те, кто были до меня?
— Не повезло, — тяжко вздохнул он, — выходит, злой рок над ними был.
— Да брось! — Злобный смешок сорвался с моих губ, я не была в настроении умалчивать. — Нам с тобой не знать, что рок — пустое дело, когда дело заходит о людской ненавести и жадности! Не тебя ли нарекли мертвым? Да боги, даже я поверила, что ты сгинул! Как дурная оплакивала, венки поминальные для твоей черной души плела! Да тайком от воеводы вниз по ручью пускала! И ты мне о злом роке толкуешь?!
Сокрушалась я не на шутку. А он смотрит на меня и едва ли усмехается краешком губ.
— Что ты улыбаешься, Зар?! Чего молчишь?
От досады прикусываю губу, а он пожимает плечом.
— Печаль моя слегка растворяется от твоих слов. Я-то думал, никто меня оплакивать не будет.
— Дурачье, — фыркаю, но уже не злобно, устало растирая лицо. И задаю вопрос, на который, впрочем, уже ведом мне ответ: — Тебя Снежа вытащила?
— На пару с Матришей, — кивает он, а потом усмехается, словно диву дается. — Умудрились же воткнуть во мне нож, аккурат меж ребер, точь-в-точь возле сердца.
— Оно у тебя есть? — Колкость слетает с языка быстрее, чем я могу его прикусить. Но Черный, как его кличут эти таинственные недо-разбойники, не обижается.
— Побаливает, сволочь, иногда, но ничего, вроде, деожиться. Так, куда подевались девки? Снежа, Матриша, Яринка?
Дергаюсь, как от хлыста. Чертята утопают в горечи на дне моих глаз. И я отвожу взгляд в сторону. Сжимаю до побеления подол платья.
— Наталка? Чего умолкла, словно воды полный рот набрала? Где девки?
Его вопрос в конце граничит с ледяной яростью. Он бесится от моего молчания, потому что сам чует — бедовые дела у наших девчонок.
— Где они?!
Рычит так, что полдюжины пар глаз бросаются на нас, словно коршуны на предсмертный крик добычи. Похоже, они впервые видят командира в состоянии тихого бешенства.
— Погибли.
Шепнула едва слышно губами, будто надеясь, что он не услышит. На сердце неумолимо давил груз угрызения совести. Я чуяла себя виноватой в том, что жива и здорова, а они мертвы. Все они... Порой мне снятся наши вечера при лазарете.
Иной раз веселые, полные подколок, девичьего щебетания и смеха. Или же уставшие, пропахшие смрадом смерти и крови погибших.
Тьма в воздухе сгущалась все сильнее и сильнее. Чернозар терял узды правление над чарами. Они взбунтовались, уходя из-под контроля его жестокой руки. И грозились посеять хаос вокруг.
— Кто?
Черные глаза целителя пугали до трясучки. Темнота заполнила все глазное яблоко и, казалось, скоро перейдет на кожу. Опаляя ее белизну черной золой.
— Снежка, Стешка, Марфа...
Перечислила я, ощущая, как снова текут слезы на щеках. Я опять-таки чуяла себя виноватой. Что не место мне среди живых, а скорее среди мертвых. Там все мои.
— Ярринка?
Рыкнул он по-звериному, и меня хватило лишь на всхлип и отчаянный кивок. Пронзительный свист ветра прошелся по лесу бритвой. А испуганное карканье ворон лишь усилило напряжение. И ощущение предстоящей беды.
— Прочь с глаз моих, Наталка. — шепнул неживым голосом, резко повернувшись ко мне спиной. От его движения костер испуганно потух, даже угли не посмели затаить крошку тепла и искорку огня. — Ну же! Не желаю... никого видать!
Дернувшись с поваленного ствола, я побежала, не разбирая дороги. Ноша вины и самоугрызения пекло в груди, уже обжигая. После всего, что пришлось мне пережить за день, я просто не могла уже сдержать слезы.
Очутившись в той самой пещере, я будто надеялась, что природная тьма отгородит меня от чар Чернозара. Двинулась вглубь темноты, отчаянно шмыгая, и затаившись в одном углу. Обняла себя за колени и, сползая вниз по стеночке, разревелась.
— Ты чего это слезы льешь?
Хрипло фыркнули сбоку. Раздалось шуршанье кандалов, и я почувствовала теплое дыхание на своей макушке.
— Эй, черноокая? Обидели они тебя? Больно сделали? — казалось, с самым обеспокоенным тоном спрашивал медведь, будто собирался за меня заступиться.