— Не смей!
Тихо процедила она сквозь зубки, когда я уже собрался снова к ней подползти. Она отчаянно обнимала себя руками, слегка пришибленно переводя взгляд от места, где мы недавно обнимались, и до меня. Так растерянно и по-детски испуганно, что меня аж совесть загрызла.
Да будет тебе, милая! А то мне сейчас покажется, что я первый, кто распечатал печать невиности с твоих сладких уст! Ты же на войне была! Ладно, невинность сохранила! Молодчина ты моя! Но поцелуй, неужто никто не своровал раньше меня?
Да ладно...
Гляжу на нее. Такую растерянную, раскрасневшуюся, как маков цветок, и как будто взгляда не могу отвести. А она пальчиками своими тонюсинькими пышные уста ощупывает, а потом спешно их облизывает.
— Не делай так больше, медведь! Понял?
Дрогнувшим голоском требует. И я бы ей доверительно кивнул, только врать неохота.
— Понял. Но делать буду. Много раз и слаще.
— Третьяк...
Тянет с угрозой. На что я широко ей усмехаюсь, демонстрируя зубы. Подаюсь слегка вперед, заставляя девчонку вжаться прелестным задом и узкой спиной в бортик телеги.
— А почему нет, милая? Я муж тебе, ты мне жена.
— По-нарошку! — тянет обвинительно и сурово на меня смотрит своими крупными глазищами. М-м-м, так бы и съел.
— Наталк, ну тебе же понравилось?
Отпускаю голос до томного шепота, глядя на нее не моргая. Боясь упустить из виду хоть одну ее эмоцию. Она же сейчас такая... Такая нежная... Напуганная... Уязвимая...
И на дне этих огромных глазищ столько всего плещется. Много-много. Только не печаль. И я готов стерпеть еще одну оплеуху, лишь бы выкоронить это совсем неуместное к ее годам чувство.
— Еще чего удумал, медведь! — она гордо поднимает подбородок, совсем по-девичьи подаваясь ребячеству, и фырчит мне глядя глядя: — Только сунься ко мне.
— Понравилось же?
Щурю я глаза, замечая, как она заределась.
— Нет!
И щечки порозовели, будто свеклой сочной по них прошлись!
Хороший знак. Мне-то не знать. Хотя смущение не ведомо медведицам, они бабы страстные да целеустремленные. Невинных возраста Наталки в наших селениях не припоминаю. Если баба свободна, то ей много чего дозволено. Только дитя может привязать ее к отцу своему ребенку. Поэтому они и стараются понести только от выгодной партии. А если получается иначе, то не стесняются выкинуть плод.
По правилам предков это наказуемо. И недопустимо. Валес за подобное карает, да и Леля тоже. Но опять-таки по нашим заветам самка ровня самцу, пока открыто его не признает. Аль не понесет от него. Если он ее не уличил в том, что она от него тяжелая, прав не имеет указывать ей.
А споимать бабу на таком дело не из легких. Только по запаху, но и то когда малышу в ее утробе уже два месяца. На ранних сроках могут чуять лишь целительницы. Таких у нас не водится, и у серых с лисами нема. Только у черных и белых.
Да и Горан с Благояром крепко ухватили за косы своих непослушных и капризных самок в поселении. У первого жена целительница, та мигом выкосила весь беспредел с проклятыми снадобьями. А потом основательно взялась за лечение глупых баб.
Сам черный альфа натянул им поводья, по-отрезав из прав ушлых баб. Теперь, если волк желает взять в жены волчицу, достаточно позволения самого альфы. Никаких сватовств, калымов и проверок будущиих! В крайних случаях, если волчица отпиралась, ее не выдавали замуж, но опять-таки. И рыбку съесть, и сухой остаться не получалось! Желаешь свободной остаться? Так иди в прислуживание в храм Луне. Там вдали от мужской ласки, постоянно при деле. Страстные бабы быстро одумывались.
Такую политику в стае соседние поселения нарекли жесткой. Но не сказать, что не присматривались. У белых потяжелее будет. Сами по себе их мало, и баб вообще рождалось в двое меньше. Но те, ровно как черные, начали надумывать брать к себе человечек.
Мысль недурная, и Гром как-то раз упоминал, что Благояр, дядька жены черного альфы, он же альфа белых, ломает голову, как к лету привлечь молодок в свое поселение. Ну не выкрадывать же их!
Сам же я всегда старался оставаться поодаль от дел государственных. Для таких дел у вождя был другой советчик. Их второй брат Тихомир.
Уж кто-кто, а тот был начитан и светлой головой. Правда, изрядно молчаливным и скучным.
А я самый младший, самый горячий и, чего уж скрывать, любвеобильный. И все же, теперь познав Наталку, я был склонен больше к мыслям белого и черного альфы. Вымираем мы, и баб своих распустили. Надо их слегка встряхнуть. И человеческие бабы могут не только подстилками на ночь, как было принято считать у нас. Но и женами.