Я будь тому пример, уже никого возле себя, кроме этой чернявой занозы в моем сердце, уже и не видал.
— Чего затих, медведь?
Прищурила по-кошачьи глаза темненькая, по-прежнему с опаской приглядываясь на расстояние между ними. Ух, какая мне досталась краса! Затискаю, как усмерю, так, что семицами из терема на белый свет не выпущу. А пока аккуратнее, Третьяк. Тише. Она же, как косуля, убежит. Потом лапы в кровь разотрешь, догоняя.
Пускай будет тебе медведь, история черного и белой волчицы в показ. Не надо на те же грабли, что и Горан, ступать. Ой, не надо!
— Бер. — мягко поправил я ее и, узрев непонимающе приподнятые брови на лбу, усмехнулся. — Мой народ называються берами? Медведь — это наша звериная часть. Тех, кого вы кличете волками, зовут волкадаками. Слыхала, милая?
Она задумчиво кивнула. И мои уста против воли разошлись в улыбке.
Вот так вот, привыкай, милая. Привыкай.
— Вас оскорбляет, когда мы вас... вашими звериными именами кличем?
Осторожно заглядывая мне в лицо, любопытствует.
— Нет. Но ты ж теперь знаешь, как надобно кликать мой народ. Вот и делай так.
Она кивает. А потом с любопытством опять смотрит на меня. Я отчетливо вижу, ей в нетерпеж о чем-то спросить. Быстрее всего на язычке вертятся слова, да только не решается она мне их сказать.
Чего бояться, милая? Ты же у меня смелая!
— Говори.
И, словно ключевая вода из природного сосуда, вырывается наружу под напором горячего камня, так и Наталка заваливает меня вопросами.
А мне не в напряг отвечать. Даже получаю удовольствие.
Ведь у нее так живо блестят очи, и в порыве нашего общения она не замечает, как подается ближе ко мне, и я к ней. Ближе и ближе. Пока мы снова не напротив друг друга, и разделяет нас теперь расстояние поменьше локтя. А моя лапа на ее бедре, но она и не замечает. Ей рядом со мной не страшно и не боязно. А спокойно. И это греет мою душу.
Наталка засыпает под мой рассказ о том, как был основан наш медвежий род. Уютно свернувшись калачиком и уткнувшись носиком мне в грудь. А я ее обнимаю. И благодарю Сварога да Лелю за то, что напустили такие холодные в весенние ночи. Будто подталкивая ее в мои объятья своей дурной погодой.
— Третьяка...
Где-то под утро слышу голос Мирохи.
— Ммм?
Сонно мычу.
— Не дело это, чужакам про наш род рассказывать.
Он не стыдит меня, но якобы напоминает. Или хочет прощупать почву? Понять, зачем я это делаю. А я же был всегда прямым и неотесанным. Посему прижимаю крепче свою чернявую к груди и, прикрыв глаза, сонно выдыхаю.
— Так я не чужой... Ммммм. Я своей рассказываю.
Дорогие читатели! Прошу прощения, что долго не было проды.
Глава 12
Иногда можешь знать человека зимы напролет, а по делу будто и не знал его. Вот я свою родню, казалось бы, должна была знать. А когда вернулась домой, то не ожидала от них подобного. Хотя кому врешь ты, Наталка? Все ты знала и чувствовала, просто некуда было тебе возвратиться после войны этой чумной.
А пойти за Матришей смолодушничала. Мамку хотела увидеть, сестер. Помочь им, себе. Урвать чуточку теплоты. Только они очень хорошо жили и без меня. Не успела я понять, когда сестры из милых деток превратились в лживых, завистливых сук.
Сейчас, глядя в спящее лицо бера, я поймала себя на том, что любуюсь его острыми чертами. Будто высеченный из камня самим Сварогом. Мужественный, жесткий. Губы пухлые, нос прямой с горбинкой, густые ресницы.
И густая шевелюра. То ли блондинистые его пряди сожжены солнцем. То ли рыжие... Только мне по нраву, кажись. Такой цвет был у Стешки, как шкура у белочки.
И ямочки на щеках. Они особенно заметны, когда Третьяк улыбается. А он часто это делает, заражая и меня добрым настроением. И сердце у него, что бы там ни говорили про перветышей, доброе и большое.
Он много для меня сделал. Больше, чем, допускаем, сделать даже для своей настоящей жены. Третьяк и вовсе ведет себя так, как будто мы и вправду обручены. И это пугает меня!
Пугает тем, что я привыкаю. Начинаю мечтать. В снах вижу его. А это никак допускать нельзя! Потому как доедем до Белоярска, и разбежимся по углам. И что мне потом делать со своим разбитым сердечком?
Он же такой... Сказочный, что ли? Совсем не похож на наших мужиков. И дело отнюдь не в широких плечах, крепком стане и высоком росте. Просто по-другому он ко мне относится, как к чему-то ценному. Годы на войне не отбили мою память напрочь, и я помнила, как были устроены молодые семьи в нашем селении. Редко какой молодец баловал свою молодку таким вниманием и заботой. Обычно они сразу начинали их за косы по двору таскать. «Чтоб не взяла моду капризничать...» — причитала его маменька за спиной. Это считалось не таким уж ненормальным явлением. Если уж девка из хорошей семьи, то ее батька или братья могли заявиться и стребовать с зятька объяснения за его деяние.