Оттого спокоино и молвил:
— Вот и не мешай мне со своей зазнобой свое мужнено дело творить. А то позор на мою голову, один полный месяц как благословили нас мужем и женой боги, а чернявая моя еще не понесла.
— Ладно уж... — милоственно фыркнул торговец, наверняка махнув рукой. — Трудись. Так и быть, Ведану я поставлю на место. И это, бер.
— Чего?
— Чтоб ты знал, я своего первенца в первую брачную ночь зачал!
Гордо уронил мужчина, и под тихое фырчание лошади наверняка ускакал от нашей мирно катящейся телеги под чутким надзором Мирона на возницах.
— Брешит он как дышит. — фыркнул с насмешкой у наших ног Мирон. Рядом заворчался Третьяк, наверное, упершись на локоть и рукой придержав голову. Вторую лапу он же по-прежнему на моем бедре держал.
— Чей это?
— Да то не его мальчонка. И не похож лицом ни на мать, ни на батьку своего. Да и запахом схож лишь на жену торгаша.
— Во оно как. Выходит, тяжелой замуж выскочила наша «всевидящая» баба. А я и не заметил как-то.
— Заметишь тут! — фыркнул Мирон, но без злобы. — Ты же от своей чернявой не отлипаешь. Даже если и не рядом с ней, то все взглядом ее по каравану ищешь!
— Не кричи. — спокойно и умиротворенно фыркнул Третьяк. — Разбудишь ведь.
И нежно меня по макушке ладонью погладил. Нельзя мне так. Ой, нельзя, милый. Я же привыкну. Как мне потом за другого замуж выходить, а?
— И не завидуй.
Как бы невзначай добавил. И второй бер лишь печально вздохнул.
— Я и не завидую. Радуюсь за тебя. Сначала переживал... Ну она же человек. Как же вы... Ну там...— от смущения заикался бер, — А потом вспомнил, у Бурана же та-а-кая история была. Любава его же человек.
— Ага. Правильно ты вспомнил, Мирох.
— Только тетя Власта будет против.
— Как-нибудь переживу.
— И Гром против нее не попрет ради тебя.
— Не в первой.
— А Тихомир не станет лезть в это из принципа.
— Вынесу сам. Ты-то со мной?
— Да куда я денусь-то от тебя? — с притворным вздохом фыркнул он и будто вспомнил. — Что за гости это по твою душу? Думаешь, наши?
— Они, должно быть. До лесов черных медведей мы еще не дошли. Значит, наши. Только далековато они забрели-то от поселения.
— Может, случилось что?
— Да тфью на тебя! Тфью на тебя еще раз! Если что, так сразу «случилось». Хватит «случаев». Только печенегов с нашей земли выкурили, да войну выиграли! — как бабка причитал Третьяк.
— Так я ж только подумал...
Оправдывался Мирон, рядом жалобно запищала солома, рыжеволосый бер встал.
— А ты о добром подумай. О хорошем. Быть может, Гром надумал жениться. Или Тихий. Приспичило им так, что мочи нет терпеть. Вот и послали за нами.
— Ну или тетя Власта тебе нареченную нашла...
— Да тьфу на тебя еще раз, Мирон! Не бер, а ворона! Докаркаешься!
Странные у них разговоры, мне не понять. Нареченная? Ее вроде нет, но ее могут найти. А еще странные вещи они толкуют. Будто Третьяк и не думает со мной расстаться в Белоярске.
Или мне это показалось?
******
Странные дела творятся. У меня стойкое ощущение, что от меня что-то скрывают. Да, укрывают правду, но как только набираюсь храбрости спросить напрямую у бера, натыкаюсь на голубые глаза, словно летнее небо. Они по-мальчишески блестят озорством и таинством очередной проказы.
Он обнимает меня своими огромными ладонями за плечи, отпускает лицо около моего ушка и как ни в чем не бывало лепечет: «Да будет тебе хмуриться, черноокая. Ну чего ты? Рядом я, ничего бояться!».
И правду ничего бояться, рядом с ним мои инстинкты умолкают. Что-то внутри лопается, и спадает любое напряжение. И ожидание неминуемого лиха само собой растворяется, как дым в ночном небе.
Будто и не было его. А я покорно затыкаюсь, проглотив очередной вопрос. Сама себя баюкая в этом призрачном коконе «тишины и спокойствия». А начались мои внутренние метания ровно в тот момент, когда мы отбились от каравана торговца. Мужа той самой Веданы, которая достала меня своими нравоучениями до печенок. Обучая, как быть хорошей женой. Хотя, если верить ворчанию Мирона, то детишки у нее через одного не от мужа.
Беру не верить глупо, у него же нюх! Да и клеветать почем зря на бабу он не стал! Мы с ним немного подружились за время путешествия. Казалось бы, хмурый, молчаливый мужик. Кулак размером с молот у кузнеца. Но внутри мягкий и нежный, как спелая земляника! Чуть нажмешь словцом, и сразу в краску!