— Я уродина...
Опять шепотом заревела девчонка.
— Тшшшш... — шикнула я на нее и аккуратно переместила руки на слезящиеся глаза. — Болят?
— Ддддаааа. И... уста...
Накрыв руками глаза, я сосредоточилась. Нащупав ниточки, что вели к ним, слегка на них надавила. Боль на время уйдет, но и раскрывать веки она не сможет.
Переместила руки на губы. Мягко, потому как она сразу замычала.
— Тихо. Сиди смирно! — шепотом попросила я. С губами труднее будет. Тут крови еще больше, чем в глазах! И ниточек больше, как бы случайно не защемить. И девку перекосит на всю оставшийся жизни. Ладно уж, потерпит.
Обхватив ее за плечо, я другой рукой беру свечу, подымая ее на ноги.
— Пойдем-ка.
— Не пойду, куда?! — испуганно тянет. — Увидят... Я лучше здесь... Я...
— Хочешь такой остаться навсегда?
Интересуюсь я, откровенно запугивая. Хотя, может быть, и останется. Девчонка резво поднимается на ноги, больно ухватив меня за локоть.
— Я очей распахнуть не могу.
Тихо жалуется мне.
— И не пытайся, — предупреждаю, — пока так надобно. За меня держись. Вот так... Потихоньку. Осторожно, тут порог двери. Вот теперь налево. Потом направо. Снова порог. Вот присядь тут.
Устроив ее на табурет, тут же бросаюсь к печи. Слава богам, есть еще раскаленные угольки. Раздуваю их, ставлю воду на огонь в котельке.
Возвращаюсь к ней.
— Боль из очей ушла... Как ты это сделала?
Интересуется она, ощупывая пальцами свои веки. Но я тут же убираю ее руки от глаз в сторону. От греха подальше...
— Ты лучше расскажи, что ты собой сделала? И правду, как на духу, ну?
— Я... я... — неожиданно девица как-то обмякла. Чуть не упала, я едва ли успела ее поймать за плечи. — Уста жжет.
Достав из шкафа крынку с молоком, налила чутка в пиалу и дала ей попить. А потом и вовсе смазала ее губища маслом.
— Легче?
— Легче?
— Ну так что ты собой сделала?
— Я... я... ничего... дурного не хотела... — как в бреду проговорила молодка, опять пуская слезы, — только... только... понра...виться ему... Чуточку хотя бы! Он же... гад такой! И не смо...отрит на меня...
А я вот чую, как уплывает мое влияние над нитями, что тянутся к ее очам. Ее разум мутнеет. И это плохо.
Хватаю девчонку за щеки.
— Милая моя, скажи мне, чем ты натерлась? Что сделала? А потом мы этому гаду... отомстим!
— Обббещаешь?
Заплетающимся языком спрашивает у меня.
— Да-да, да. Ну?
— Я... у тор..говца... за рекой. Ну... у замор..ского, плоды... чудные... купила. Что... бы так краси..вее стать. Их... сок... ммм... в очи... закапала... и щеки... ммм... натерла... и уста...
— Что за плоды? Ну же, милая, вспоминай название? Как выглядели?
— Черные такие... мелкие, как фасоль...
Вяло рассказывала она, потом хмыкнула, как хмельная.
— Он... сказал, что они... так и зваться у них. Красивая... ммм... женщина. Ммм... я... запамятовала... Бера... бена... О! Бела и как-то еще там.
— Беладона. — вырвалось у меня.
— Во-во-вот так. — закивала девчонка, пьяно качнувшись вперед.
Боги, это же наша красавка. Матриша рассказывала, что за морем она растет еще выше и чудней, чем у нас. Из нее делают зелья и отравы. А еще, вроде как, бабы капают в глаза и на лицо, дабы стать красивее.
Только оно как отрава, и на разум сильно разит! Я уже не могу до нее достучаться. Некоторые лекари даже давали отвар из красавки особо тяжелым раненым, те уходили в мир сна. Только потом редко кто возвращался. А кто возвращался, так его потом кровью рвало.
И бабы, кто в глаза красавку капал, так могли и вовсе взора лишиться, а то, глядишь, кровить они начали. А эта дурында все лицо им обмазала.
Да твою ж...
Подбегаю к котельку и начинаю искать по кухне нужные травы и ингридиенты.
Что же ты, дурында мелькая, наделала?! И из-за кого?
Глава 16
Больная моя, как и ожидалось, с самого утра испарилась с кровати, куда я ее перетащила спать. В нашей с Третьяком спальне. Да, меня пустили сюда жить, особо недовольно щелкая зубами. А я и не успела должным образом все туточки рассмотреть.
Лишь ночью, когда уставшая и всеми обиженная доползала до кровати, доставала сорочку этого паршивого бера из сундука и с ней в обнимку спала. У-у-у-у, паршивец такой! Только вернись, и я тебе устрою!
Несмотря на все слова старой Ганны, что-то внутри меня горело мыслью, что только как появится он, дышать станет легче, и плечи можно будет расправить, и спать спокойнее.
Незаметно для себя я так сильно привязалась к нему, что все думы об этом бесстыжем бере! Он приучил меня к своим горячим и надежным объятиям! Привязал слух к его рычащему голосу и даже к сильному стуку его большого сердца. Под которым я засыпала, приложив ухо к широкой груди. Даже к запаху!